Земля под ногами еле слышно содрогалась. Как же он раньше этого не заметил…

Пора было убираться. Не в смысле — куда подальше, а так, чтобы исчезнуть из поля зрения вражеских пулеметчиков. До этой минуты майор Ортнер знал, чувствовал, что они видят его, но что-то между ним и пулеметчиками было, скажем — какая-то игра, или — негласный уговор. Но вот началась атака — и это нечто исчезло. Теперь ничто его не хранило. Теперь — смотри в оба…

Был бы у него НП — прошел бы туда, но соответствующего распоряжения ни начштаба, ни командиры рот этой ночью от него не получили. Не подумал. Да если б и подумал — как они могли бы в темноте, не зная местности, выбрать подходящее место для НП? Да и есть ли здесь такое место? Ведь из дота ближайшие два-три километра видны — лучше не надо. У их пушки, должно быть, такой калибр, что от нее никакими бревнами не закроешься. Обнаружат — разнесут в щепу первым же снарядом.

Майор Ортнер прошел вплотную к насыпи, чтобы наверняка быть невидимым с холма, вспомнил об офицерах, обернулся — и резким коротким жестом обеих рук показал: мол, брысь отсюда.

— Не маячьте…

Кустарник был единственным местом с этой стороны дороги, откуда можно было наблюдать за атакой с наименьшим риском. На ходу майор Ортнер оторвал несколько мелких веточек, закрепил на фуражке. По одной веточке закрепил на погонах. Получилось удачно. Еще бы лицо чем-нибудь намазать, но земля была сухой, да и как потом с вымазанной физиономией явишься на глаза подчиненных? Репутация — штука хрупкая; одно неловкое движение — и как потом ни склеивай — никогда не станет прежней.

Тут с ним случился казус: он наступил на ногу снайпера. Ну — не заметил. Ни снайпера, ни его ногу. Снайпер в последний момент попытался ногу убрать, но не успел и закряхтел от боли; это он мог себе позволить, хотя, должно быть, предпочел бы выматериться. Ладно, ладно, сказал майор Ортнер, не смертельно. Молодец, хорошо маскируешься.

Что-то с ним происходило. Он был не здесь. Или скажем так: его тело было здесь, в этой долине, и это тело видело и слышало все, что здесь сейчас совершалось по его воле, но сам он (уточним: может быть — его душа?) наблюдал это (в том числе и себя) как бы со стороны. Как во сне. Может быть — меня уже нет?..

Майор Ортнер сделал еще несколько шагов — и увидал двоих пулеметчиков. Один курил (его ворот был расстегнут, каска кверху дном лежала рядом), второй, явно нервничая, пытался соединить патроном две металлические ленты (простейшая, доложу вам, операция), но пальцы у него дрожали и из-за перекоса ничего не получалось. Они поглядели на майора Ортнера (их глаза были пустыми, словно перед ними был не командир их батальона, а нечто не заслуживающее внимания) — и опять повернули лица в сторону вулкана. Ясно, что идти вдоль дороги не было смысла. Ведь этот кустарник — единственное укрытие; значит, все пулеметчики и снайперы рассредоточились по его кромке. И если из бронеколпаков им ответят, то здесь будет самое горячее место.

Майор Ортнер повернул влево и углубился в кусты. Нужно отойти по меньшей мере метров на тридцать. И найти такую точку, чтобы все видеть, а самому быть незаметным. Бой будет скоротечным, минут десять — не больше. И все станет ясно: получилось — не получилось. Может и боя не будет — если русские ушли. Ведь никто не стрелял по нему, никто не стрелял по его солдатам и офицерам… Он не мог понять, чего ему хочется больше: чтобы оказалось, что русские ушли, или все-таки — чтобы этот бой случился. Пожалуй — пусть будет второе. Да, второе. Ведь если этот бой так и не случится, — думал майор Ортнер, — он останется в моем сознании черной дырой. Я буду думать о нем, проигрывать его в своем воображении снова и снова; я буду думать, как бы этот бой отразился на моей судьбе.