Танкист был в комбинезоне, но ворот расстегнут, три «кубаря» на виду. Старший лейтенант. Лицо серое, усталое, да и возраст… А ведь ему побольше сорока, — удивился Тимофей. — Ему давно пора иметь в петлицах «шпалы», а не «кубари». Две-три «шпалы», не меньше…

В трех шагах от старшего лейтенанта Тимофей вытянулся по стойке «смирно», рука дернулась для отдания чести, но вспомнил, что фуражка и гимнастерка остались в кубрике — и удержался. Нехорошо получилось.

— Кто такие? — спросил старший лейтенант.

— Красноармейцы. Пограничники. Я — командир группы. Сержант Тимофей Егоров.

— Откуда мне знать, что ты пограничник и сержант? На тебе не написано.

— Виноват, товарищ старший лейтенант.

Старший лейтенант поглядывал на дот, ему явно хотелось подняться выше. Но удержался.

— Сержант Красной Армии должен быть образцом для подчиненных, а не разгуливать в карнавальном костюме и во вражеской обуви.

— Виноват, товарищ старший лейтенант.

— Так вы — спецгруппа?

— Никак нет, товарищ старший лейтенант. Так получилось.

Старший лейтенант повернулся к долине, посмотрел на остовы сгоревших машин, на свежее кладбище, на пустые немецкие траншеи, на разрушенный мост и легкую понтонную переправу. Когда он опять взглянул на Тимофея — его лицо было иным: из него словно вынули жесткий каркас.

— Куревом у вас разживемся?

— Сами на мели, товарищ старший лейтенант.

— Вот беда! Как третьего дня нашего старшину убило… Хоть бы кто затяжкой поделился!..

— Мы еще ночью слышали пальбу, — сказал Тимофей.

— Это их заслон пытался упираться. Да куда им против нас! После того, как мы раздолбали их танковую армию — нас уже ничем не остановишь. — Он опять взглянул на останки немецкой техники. Он не хотел этого показать, но его так и притягивало это зрелище. — Неужто вы одни это наломали?

— Так точно.

— Уважаю… Я тут в разведке, мы немца потеряли. На засаду напороться неохота… — Он стал разглядывать в бинокль устье ущелья. — А вот и наши беглецы… Ты не знаешь, сержант, как у них с артиллерией?

— Судя по зенитному заслону — оборона серьезная.

— Надо бы глянуть поближе… да место открытое. Ведь расстреляют… — Он подумал, подумал; наконец решил: — Нет, не полезу. Бывай, сержант. Я доложу о вас начальству. — Кивнул — и пошел к танку.

Что Тимофея удивило — не было радости. Ни у него, ни у ребят. Вернее, радость была, но какая-то вялая, еле тлеющая. Радость от сознания, что все-таки выстояли. От сознания — но не от сердца. Конечно — устали, — думал Тимофей, — и в этом все дело. Только сейчас стало очевидным — как они устали. Ладно — отдохнем; а что изменится? Да ничего не изменится! Потому что время радости пройдет, оно уже проходит, я это физически чувствую; радоваться нечем… Да и кто нам позволит отдыхать? Изложите в докладной — как все было; затем: стать в строй; и — вперед!..

Потом появилась пехота. Красноармейцы шли — как и положено пехоте — ни шатко, ни валко; две редкие цепи — по обеим сторонам шоссе. Было видно, как все устали, как еле тянут ноги и оружие, и мечтают только об одном: свалиться, разуться, вытянуться на земле и закрыть глаза.