В деревянной пирамиде стояли три МГ и винтовка с оптическим прицелом. Винтовка была — мосинское старье, наверняка еще и в Первую мировую постреляла; прицел был артиллерийский, очевидно, с гаубицы-пушки, откуда еще. Это из нее сержант передал мне привет. И подарил шанс…

Майор Ортнер взял винтовку. Она была непривычно тяжелой. Но удобной. Майор Ортнер примерился. Да, удивительное чувство: винтовка была словно пластичной; это она подлаживалась под тебя… Прицел был закреплен двумя шурупами, выглядел на винтовке громоздко. Любопытно — как он работает…

Майор Ортнер подошел к амбразуре, поднес винтовку к плечу. Во что бы прицелиться? Он повел стволом — и остановил прицел на красноармейцах. А вот и сержант. Такое впечатление, что до него не больше трех метров. Вот переступил босыми ногами. Глядит, кажется, тебе прямо в глаза. Но лицо немое. Возможно, он все еще не может оправиться от шока. Перекрестье прицела остановилось на лбу. Сместилось на грудь. Вот здесь его сердце. Прицел опять сместился к лицу, замер на переносице. Глаза сержанта ничего не выражали. Не чувствует. Может — винтовка не заряжена, и в этом все дело?..

Майор Ортнер заглянул в казенник. Действительно: в стволе патрона нет. Но обойма на месте. Майор Ортнер передернул затвор (затвор пошел очень мягко и даже чавкнул от удовольствия), все же проверил, как лег патрон (и улыбнулся на «чавк» затвора), опять прицелился. На сей раз в руку, повыше локтя. Лицо сержанта было все так же бесчувственно. Может — оттого, что и у меня нет ни малейшего желания в него выстрелить?..

Майор Ортнер поставил винтовку на место, спустился в нижний этаж, осмотрел помещения, даже в люк секретного хода заглянул, но все это мельком, без внимания, как бы исполняя повинность. Уж раз пришел — надо осмотреть. У него даже возникло чувство досады: зачем я здесь? Он понимал причину досады: сил не осталось. Ожидание последних суток «получится — не получится» сожгло последнее. Как жаль! Карабкался, карабкался к цели (но не мечтал о ней; вот этого не было точно — не мечтал; его поставили — и он делал; как раб; теперь уж можно себе признаться: как раб), взобрался — а радоваться не могу. Нечем.

Он поднялся в каземат — и только сейчас обратил внимание на снаряды. Возможно — так бы и обошлось, но пару минут назад он видел ящики со снарядами в арсенале. Там это не вызвало у него никаких ассоциаций (пушки рядом не было), а теперь две составляющих (пушка и снаряды) соединились. Три снаряда — бронебойный, фугасный и осколочный — скромненько стояли под стенкой, с виду такие безобидные… Вот оно — то, что нужно. Салют. Майор Ортнер подошел, подумал — какой выбрать, и понял: фугасный. Чтоб увидеть взрыв. В первый момент снаряд показался очень тяжелым, но майор Ортнер не собирался уступать инициативу. Он чуть подбросил снаряд, половчее перехватил: не так уж ты и тяжел! Снаряд перестал гонориться — признал силу. Вот так бы и сразу, сказал майор Ортнер, ощущая, как улучшается настроение. Из пушки он никогда не стрелял, но дело нехитрое; открыл затвор, загнал снаряд… В последний момент спохватился: ведь пушку надо нацелить, не то, помилуй Бог, наломаю дров… Уселся в креслице наводчика — и только тут вспомнил, что прицел прикручен к винтовке… Нет, сказал он себе, пора отдыхать. Если я даже на один шаг вперед ничего не вижу — что мне делать на фронте?..

Его развеселила мысль, что он в середине двадцатого века, в пору совершенной цейссовской оптики будет наводить пушку на глазок. А ведь был вариант и покруче! Если бы снаряд уже не был в стволе — он мог бы получить удовольствие, наведя пушку через ствол! А потом рассказать об этом дяде.