Но делать нечего. Он прикинул: сейчас вся публика на шоссе, в глубине долины никого нет, и если бабахнуть вон по той одинокой иве (до нее было не меньше двух километров), — то и взрыв увидишь, и точно никому не навредишь.

Он вернулся к казеннику, приник щекой к металлу, и стал наводить по стволу. Направление поймал сразу. Для проверки дважды поднял-опустил ствол — линия прицеливания проходила точно по иве. Но как угадать высоту? Понадеяться на мощность заряда (который, рассчитан километров на семь-восемь, не меньше) — и ударить прямой наводкой? Но это ведь гаубица, ствол короткий, и два километра — все же приличное расстояние… Ладно, дам небольшое превышение, совсем небольшое, решил майор Ортнер; чуть опустил ствол (над его срезом возникла ива), теперь чуть-чуть поднимем (ива исчезла; это и есть прямая наводка), и еще поднимем чуть-чуть… Он вдруг вспомнил, как в университете пытался освоить гольф и слышал легенды об ударах, когда мастер за сотню метров попадает в лунку, подумал: вот и мне бы сейчас так, — почему-то в последний момент прикрыл глаза — и дернул за спусковой шнур…

Он очнулся на полу, полулежа, привалившись к пирамиде. В темени и в ушах была боль. Но теменная боль была наружной. Майор Ортнер сел, потрогал темя; под волосами, наискосок, был здоровенный рубец; но крови не было, только сукровица. Обернулся. На ребре стойки был влажный след. Вот ведь — опять не подумал, какой силы будет удар звуковой волны — да при таком калибре! — в замкнутом помещении. Вопрос: как же они стреляли, — еще только оформлялся в сознании, а он уже знал — как. Глянул на стену возле пушки; над оставшимися двумя снарядами висели наушники.

Фуражка валялась в углу каземата.

Майор Ортнер прошел к ней, отряхивая на ходу бриджи, отряхнул фуражку, потер ее рукавом, примерил. Ordnung: фуражка закрывала ссадину целиком, причем околышем нигде ее не касалась.

И сколько же я провалялся без сознания?

Судя по едва заметному дымку, который все еще курился из ствола, — совсем немного. Может — всего несколько секунд, а может — и того короче. Отключился — и вот уже опять здесь. Во всяком случае, никакие видения, которые могли бы его посетить за время отключки (а у подсознания совсем иной отсчет времени, ему много не надо), не припоминались.

Он выглянул из амбразуры.

На шоссе все замерло. Все смотрели в сторону дота. И несколько солдат из его полувзвода, размахивая в ритм бега влево-вправо винтовками, уже бежали на выручку вверх по склону.

Ива была на месте; ничего ей не сделалось. И воронку не видать. Это понятно: на таком расстоянии…

Майор Ортнер направился к выходу, и уже у двери вспомнил, что не сделал важную вещь. Вернулся к пушке, открыл затвор (звон гильзы и рокоток, с каким она покатилась по железному полу, ему понравились) и заглянул в ствол. Возможно, остатки дыма мешали что-либо разглядеть (впечатление было такое, словно смотришь в перевернутый бинокль), но ничего толком он не увидел. Впрочем — вот горный кряж за рекой. Опустим ниже… Вижу! — это полоска реки. Теперь опустить еще самую малость… Но иву не разглядел: пойма, и без того далекая, была уже в тени.

Выйдя из дота, он помахал своим солдатам рукой. Они остановились, но вниз не пошли: мало ли что, может, их командир сейчас находится под прицелом. Майор Ортнер не стал настаивать, направился к ним — и тут заметил в стороне кучку вещей. Подошел. Пять пар немецких солдатских сапог, старая драгунская куртка и ремень. Майор Ортнер постоял над ними. Не думал (тут не о чем было думать), но прислушался к себе. Понял, чего хочет, и взял куртку. Спустившись к шоссе, отдал ее Тимофею.

— Носи. Она тебе к лицу.

Тимофей кивнул и надел куртку.

И в этот момент майор Ортнер вдруг подумал: а ведь эти несколько дней могут оказаться самым важным в моей жизни.