Парень опешил.

Это продолжалось довольно долго, пожалуй, с десяток секунд; затем способность соображать стала возвращаться к парню. Во-первых, стрелять в него пока не собирались, винтовки даже не были на него направлены. Во-вторых, этому было объяснение: ведь за его спиной был пулеметчик с МГ, для которого какие-то четыре старые винтовки… ну вы сами понимаете. Парень осторожно поднял руки, не сдаваясь, а как бы успокаивая; мол, не дергайтесь, ребята, сейчас во всем разберемся. Затем, не отводя глаз от красноармейцев, медленно повернул голову к мотоциклу. Пулеметчика в коляске не было. Парню опять потребовалось несколько секунд, чтобы это осмыслить, он опять повернулся к красноармейцам и только теперь позвал:

— Пан ротмистр! а, пан ротмистр!..

Появился ротмистр. Из-за того, что фара светила ему в спину, его лицо было неразличимо. Прорезиненный плащ был на нем внакидку, мундир знакомый: польская кавалерия. Он поглядел на красноармейцев, на пять пар босых ног, на сдвинутых под борта убитых охранников. Кивнул головой:

— Сделаем так. — По-русски у него получалось вполне сносно. — Рядом с вами четыре пары сапог; разберитесь — кому подойдут. Пятому подыщем что-нибудь в доме. — Он помолчал, рассчитывая на реакцию, но понял, что не дождется — и добавил: — Вас накормят, напоят. Потом поговорим.

Тимофей согласно кивнул.

Разобрались с сапогами; судьбу не переиначишь: Медведев остался босым. «Ты впереди, — тихо сказал Тимофей Ромке. — Медведев прикрывает тыл…» Неспешно спустился на землю, осмотрелся в свете фар. Хозяйство богатое. Дом — ну как на картинке: фундамент и углы из дикого камня, два высоких этажа и мансарда под высоченной крутоскатной крышей. И хозяйственные постройки каменные, одна тоже в два этажа…

Невидимый дождь шелестел в траве. Она едва ощущалась. Не потому, что кошена — земля забыла воду.

Мотоциклист все еще был в седле; дотянуться до пулемета — было бы желание… «Гаси фару, — сказал ему Тимофей. — Веди в дом…»

Погасли фары мотоцикла и грузовика. Теперь двор едва подсвечивался тусклыми прямоугольниками двух окон. Если изготовятся стрелять из темноты — разве заметишь?.. Но по красноармейцам вряд ли можно было сказать, что они чего-либо опасаются. Шли вперевалочку; винтовки держали свободно; правда, как-то так получилось, что каждый шел сам по себе, вразброд; но у каждого свой сектор, весь двор под контролем.

Вошли в сени.

Это только так говорится — «сени», по сути же это была просторная прихожая. Белобрысый успел зажечь керосиновую лампу, и первое, на что они обратили внимание, был пол, выложенный неровными гранитными плитами с мелко-волнистыми следами пилы. Еще — высокое трюмо в раме из темного полированного дерева. Рогатая вешалка-стойка из такого же дерева. И еще одна вешалка — из такого же дерева и с такими же рогами — занимала полстены. Короткий кожушок с опушкой, короткая польская кавалерийская шинель; остальное барахло не имело лица. В углу возле двери стоял чешский карабин. Чапа сразу его зацапал.

— Яка славная вещь! В самый раз по мне.

— Поставь на место, — сказал белобрысый. — У него есть хозяин. А тебе завтра подберем, хоть и такой же карабин.

Кухня была просторна, тоже мощена гранитом; от высокой печи приятно веяло сухим теплом. Белобрысый указал на дубовый стол: «Располагайтесь», — и деликатно потеребил за плечо человека, спящего на лавке лицом к стене под покрывалом из овечьей шерсти: «Кшись, а, Кшись, просыпайся… Пан ротмистр велел накормить гостей…»

Девушка села; равнодушно взглянула на красноармейцев; застегнула меховую душегрейку.