Вскрыли один ящик; в нем оказались картины. Живопись. Может, в других было что-то и помимо живописи, скажем, мелкая скульптура либо литье, либо еще какие музейные безделки, — проверять не стали. Иное дело — воинский инвентарь; но кто же воинское добро будет везти во время войны прочь от фронта? Залогин все же не отказал себе в удовольствии: достал картины из открытого ящика, расставил в кузове; потом все же вытащил наружу, благо — дождь иссяк: в фургоне было темновато. Залогин каждую картину рассматривал внимательно — и вблизи, и отойдя на пару шагов. Рассматривал подписи. Некоторым заглядывал с обратной стороны.

Подошел ротмистр.

— Есть что-нибудь интересное?

— Отличная живопись, пан ротмистр. Жаль — никого не знаю. Оно и понятно: вот эти картины — украинская школа, а те — польская. А портрет, который, вижу, вам понравился, — голландец. С ним произошла забавная метаморфоза. Обратите внимание на следы подмалевка и всю первоначальную основу: художник явно хотел сработать в духе Ван-Дейка. Не подделку и не имитацию — боже упаси! — он хотел добиться того же очарования. Но от Ван-Дейка его отделяло уже два столетия, тот жар успел остыть, осталась только техника, а самое главное: наш художник уже видел Делакруа, а когда такое заденет — не отмоешься…

Было видно: ротмистр не столько слушает, сколько размышляет о своем.

— Если из музея… уж наверное каждая стоит немало…

— Несомненно, пан ротмистр.

— Вот видишь, пан ротмистр, и банк брать не надо, — сказал подошедший Тимофей. — Все здесь.

— Так-то оно так, пан сержант, — кивнул ротмистр. — Да не совсем. Есть одна маленькая проблема.

— Это какая же, пан ротмистр?

— Война.

— Чем тебя не устраивает война?

— Всем.

— Уточни.

— Например, пан сержант, вот эти картины. Возможно, еще вчера они стоили больших денег. Даже очень больших. Возможно. А сегодня они не стоят ничего. Как пыль. Потому что сегодня из всех ценностей уцелела только одна: жизнь. Для меня — моя жизнь, для тебя — твоя. А что проку сегодня с этих картин? Это не еда. И не валюта, на которую можно купить еду или смыться куда подальше и пересидеть войну. Сегодня за них не выручишь ни гроша…

— Каждая война заканчивается, пан ротмистр.

— А ты думал, что будет после нее?..

Ротмистр был без малого раза в два старше Тимофея. Это было видно сразу, но только сейчас Тимофей осознал дистанцию между ними.

— После войны, пан сержант… после войны, на которой нельзя поручиться, что ты переживешь даже этот день… после войны лет пять, а то и все десять эти картины будут никому не интересны. И когда еще они наберут свою цену!.. И что же — мне посвятить свою жизнь сохранению этого сокровища, в надежде, что когда-нибудь, быть может, мне удастся воспользоваться им?.. Интересный сюжет.

В конюшне стояли три лошади. Не верховые, с потертостями от упряжи, но крепкие — иначе в горах не проживешь. В сарае — добротная телега на резиновом ходу, и рессорная двуколка — тоже на шинах. А где же хозяева?.. Тимофей уже не удивился, что так поздно о них подумал, однако спрашивать не стал. Мало ли что. Равновесие производило впечатление устойчивого, но испытывать, так ли это… без нужды… Как говаривал Ван Ваныч? — любопытство когда-то погубит этот мир. «Я забираю лошадок, пан ротмистр, — сказал Тимофей. — И пулемет. Тебе он сейчас не понадобится, а будет нужда — разживешься…» — «Погляди на своих ребят, пан сержант.