Он и сам был не прочь задержаться; и даже не на день, а дольше. Место прекрасное; что не менее важно — глухое (это определение за последние полчаса всплыло в нем уже второй раз; значит — что-то подсказывает: здесь безопасно). Крыша над головой. С едой — никаких проблем, а это для солдата… конечно, для солдата первое дело — сон, но уж вторую позицию еда никому не уступит. Сон, еда и покой. Сон, еда и покой! — триада (опять словечко Ван Ваныча; для него триада была синонимом устойчивости и живучести) солдатского счастья. Счастья, которое — как и всякое счастье — осознаешь только задним числом (опять Ван Ваныч). Когда еще сюда кто-нибудь заглянет!.. Ведь вот: вроде бы все в порядке; пронесло, пролетело, как фанера над Парижем (а это уже Рома), — а не отпускает. Вчерашнее потрясение; ночь, которая высосала их досуха; да и схватка — пусть она длилась всего несколько минут, — все это никуда не делось, оно и сейчас было в нем, было вбито в Тимофея так тесно, что если рассчитывать на покой… да нет — покой! куда ему! — покою понадобились бы не дни, а недели, даже месяцы, чтобы расслабить души настолько, что эти клинья выпали бы сами. Да и ротмистр… Ротмистр ему нравился. Трудно сказать — чем, да Тимофей и не размышлял об этом; нравился — и все. Только поэтому и подарил ему жизнь. И об этом не жалел. Но, служа на западной границе, по сути — во вчерашней Польше, он столько наслушался о коварстве поляков, да и сам не раз напарывался на это коварство… Пусть все остается — как есть, таким — как есть. Пусть ротмистр остается в моей памяти, думал Тимофей, достойным человеком. Не хочу его искушать… Опять же: клин выбивается клином. Движение по горам — это совсем не то, что движение по дороге. Иное качество. Двигаясь по горам — не помечтаешь и не полюбуешься на красоты природы, разве что — мельком, пока силы есть. Движение по горам, когда каждый шаг — сосредоточенность и работа, — перемелет любые камни в душе. Как сказал бы пан ротмистр: в пыль…

Одну лошадь навьючили едой, вторую — пулеметом и патронами; третей выпало идти налегке, — не считать же грузом свернутые попоны (чтобы было на чем спать). На эту лошадку был и особый вид: если кто устанет или повредится в пути — извольте прокатиться.

В тылу дома (теперь уже пожарища) была пешеходная тропа. Ее генеральное направление не устраивало Тимофея, но ротмистр обнадежил: «Там через несколько сотен метров есть развилка…» — «Проводишь?» — «Отчего же…» Ротмистр пошел без оружия, и хотя всю дорогу молчал, его молчание было легким и шел он легко. Вот, думал Тимофей, я его опасался — а он доверился мне. Конечно, в душу не заглянешь… и что он сейчас на самом деле думает… Нет, я не жалею, что предложил проводить нас… но это мне урок. Надо верить чувству. Не глазам, не словам, не уму — чувству. Этот урок я точно не забуду… но зато как приятно знать, что тебе не выстрелят в спину!

Где-то через час Саня Медведев захромал: английские десантные ботинки с высокой шнуровкой, на которые он польстился, оказались не по ноге. Он сразу это знал. Еще когда примерил, когда прошелся в них для пробы. Сразу знал: никакие портянки не спасут. Но эта изумительная желтая кожа! эта изысканная форма!.. Ничего подобного в своей жизни Саня не видел, и даже не предполагал, что вот такое бывает. Эти ботинки он приметил сразу, и уже не глядел на обувку остальных убитых поляков. А следовало…

Губить ноги в походе — последнее дело.