|
Она взяла Тимофея за плечи (в этом не было нужды, но ей вдруг захотелось ощутить пальцами эластичность этой молодой, красивой кожи), слегка встряхнула: расслабься. Тимофей расслабился. Тогда она еще раз смочила тряпицу самогоном, протерла раны на груди и на спине, затем смазала их, макая палец в баночку с мазью. Вытерла палец передником и взяла иголку с ниткой. Тимофей опять зажался. Стефания потеребила его за плечо, засмеялась и что-то сказала мужу.
Тимофей разжал зубы, вынул черенок ложки изо рта. — Что она сказала? — Обычная бабская глупость. — Барца закончил мыть нож под рукомойником, защелкнул его и положил в карман. — Мол, любой мужик от одного только вида иголки с ниткой готов упасть в обморок. Но у нее легкая рука, это правда. Увидишь: все заживет, как на собаке. Потом она обработала Тимофею раны на голове. Потом взялась за Ромку. Он к этому не был готов, и когда ему протирали самогоном руки, — вскрикивал и дергался от боли. «Почему мне не дали выпить? Сначала влейте, как в капрала…» — «Ты уже выпил сегодня столько, сынок, — сказала Стефания на сносном русском, — что еще от одного стакана прямо за столом и уснешь. А тебе этого нельзя. У тебя еще сегодня долгая дорога…» Потом они поели. Не спеша, но совсем немного: «Мы с собой прихватим», — сказал Тимофей. Пока они ели, Барца принес нижнюю рубаху и пиджак из пожившего, но еще крепкого габардина. Рубаху Тимофей надел, а от пиджака отказался: «Я солдат». Барца снова вышел — и возвратился со свертком. Пока разворачивал — гостиная наполнилась застоявшимся запахом полыни. Это была старая кавалерийская куртка, если уточнить — драгунская, только Тимофей не знал таких тонкостей, возможно — и слова такого никогда не слышал, да и все равно ему было. — Это военный мундир, — сказал Барца. — Вижу… Мундир был старше Тимофея вдвое. Сразу видать: его не всегда хранили в шкафу. Местами сукно штопали, местами оно потерлось до основы, но тусклый, когда-то шикарный позумент уцелел весь, и пуговицы с орлами тоже. — Реликвия, — сказал Залогин. — Всех немцев распугаешь, — сказал Ромка. Тимофей примерил мундир, пошевелил плечами. Оценил похвально: — Здоровый был мужик. Чья куртка? — Моя, — сказал Барца. Тимофей поглядел недоверчиво. — Да в ней двоих таких, как ты, спеленать можно… — Дожил бы до моих лет — небось, и ты бы усох… — Не! У нас такой корень — все больше в толщину идем. Должно быть, смешно выгляжу, подумал Тимофей, глянул по сторонам, но зеркала не нашел. Ну и ладно! Пока доберусь до своих — сойдет. А там — чтобы не было вопросов — опять натяну свою рвань. Тимофей не хотел себе признаваться, но что-то в этом мундире было. Нечто особенное. Скрытое под карнавальностью. И это нечто передалось Тимофею, сняло груз пережитых часов войны и странным образом возвратило его душе уверенность и покой. — Беру. — Позволь — сниму медали… Их было много. Барца отстегивал медали неторопливо. Давно он их не видел… Давно забыл о них… Давно забыл — за что получал каждую… Теперь что-то вспоминалось, но эти обрывки были не из сердца — из головы. Можно было и оставить, как есть. Куда б их дел капрал — какая разница? Уж точно бы не выбросил… — А с чего ты решил, батя, что я не проживу с твое? — спросил Тимофей. Это была реакция на слова Барцы «дожил бы до моих лет». Все же не вытерпел капрал… Барца усмехнулся, кивнул на Залогина и Ромку: — Если с этими рыцарями не поедешь, у меня останешься, — может, и проживешь. |
