— Что наши говорят?

— Как обычно — ничего конкретного. Немцы бомбили Киев, Минск, Севастополь. Упорные бои местного значения. Пулеметчик Иванов на окраине пункта Н, отражая атаку врага, уничтожил… — Барца обвел взглядом пограничников, усмехнулся. — Вот насколько хватит вашей фантазии — столько фашистов он и уничтожил.

— А немцы?

— Торжествуют.

— С чего это?

Барце не хотелось говорить, но пограничники ждали. Как такое расскажешь деликатно?

— У них все получается по задуманному… Танковые клинья в первый же день вонзились на десятки километров. Сообщают о сотнях уничтоженных самолетов… Может — врут?

— Мы это видели…

— Вообще-то они говорили о тысячах…

Пограничники молча пошли из дома.

— Ты уж приглядывай за могилкой, — сказал Тимофей, втискиваясь в коляску. Барца кивнул. — Прощай.

Место оказалось — себе лучше не пожелаешь. Копалось легко; не заметили, как могила в метр глубиной была готова. Тело обложили свежим густым лапником и закопали на совесть, плотно, чтобы земля не сразу просела. На обрезке доски, прихваченном у Барцы, написали непривычно длинное и незнакомое имя и длинную фамилию солдата (они были в его медальоне), и простые хорошие слова. Пограничники еще никогда не видели, что пишут в таких случаях, но Залогин сложил эти слова так, что за душу брало. Не забудешь.

Потом посидели на сухой горячей земле. Покурили. Смотрели на речку, на лес, на далекие холмы. Говорить не хотелось. До этой минуты они были в непрерывном действии. Их несло. Нужно было нападать, спасаться, терпеть, стрелять; даже когда ничего не происходило — счет шел на мгновения. И только теперь все остановилось. Оказалось, что в этом мире есть места, где уцелел покой. С покоем ничего не случилось. Он был. И как всякий покой — он был щедр. Он впустил их в себя, отгородил от остального мира, и молча, самим своим существованием давал понять, что они не беспомощные щепки в стремительном потоке, — у них есть выбор. Можно выбрать этот мир, и тогда тот, страшный, доберется до них не скоро. А если постараться, да еще и повезет, — не доберется до них никогда. Здесь можно дождаться, пока ужас умрет…

— Пора, — сказал Тимофей.

— Какой курс? — спросил Ромка.

— Мы же решили — в райцентр…

Тимофей понимал, что немцы, скорей всего, еще вчера добрались до этого игрушечного городка. Немцев было столько… В который уже раз за эти сутки Тимофей вспомнил огромного червя, тело которого, пульсируя, выползало из-за леса, а голова была уже где-то в далеких холмах, в мареве, за неразличимым горизонтом. Червь не спешил — успеет; но эта неспешность была знаком, что все происходит как надо, по плану; что кто-то впереди червя (тоже неспешный — но стремительный!) прогрызает дыры, чтобы червь прополз… нет, не сколько сможет, а сколько ему отмерено в высоком штабе. Такая сейчас война. Впрочем — почему «сейчас»? Наверное, такой она была во все времена. Но такой ей не долго быть. Вот как встретятся с нашими, с основными силами, как получат в лоб, — тогда и поглядим, кто крепче стоит на ногах.

В исходе этого столкновения, причем в ближайшие дни, Тимофей не сомневался. Он видел в кино огромные массы наших танков. Их снимали сверху, с высоты птичьего полета, и все же объектив кинокамеры не смог вместить их все. Объектив плыл над стальным ковром, но так и не добрался до противоположного края. А сколько у нас боевых самолетов! В том же фильме были кадры — все небо, от края и до края, в несколько этажей, как грозовой тучей, закрыто огромными ТБ, штурмовиками и плотными стаями ястребков.