— Не знаю, — пожал плечами Исаченков, смутился, пробормотал: — Это машинально вышло, ей-ей.

— Да я не ради придирки. Просто так, к слову.

Деменовы пещеры — это огромное глубинное царство со своим настроем и жизнью, со своей справедливостью и честью, тщетностью и запретами, призраками и климатом, со своей явью и сном, это гора, выбранная изнутри, это высохшая корка, прихлопнутая к земле, морщинистая, тусклобокая. Лаз в пещеру — маленький, двигаешься скорчившись, такое ощущение, будто в подвал втискиваешься, а осилишь небольшой земляной коридорчик — И такая пустота взметывается над тобой, что просто страшно становится.

Анна ухватилась за Исаченкова, прислушалась к бормотанью экскурсовода — длинноносого, очкастого парня, во что-то тыкающего ледорубом. В свете лампочки мерцали каменные грибы, светились мутно.

— Говорят, один кубический миллиметр сталактитов, да и любого другого пещерного вещества растет десять — пятнадцать лет, — быстро и складно, словно по книжке, проговорила Анна.

— Это тоже из категории разговоров про погоду.

— Попрошу без придирок, — засмеялась Анна.

Сталактиты, сталагмиты — запутаться можно. Одни растут из земли сикось-накось, ровно заячьи уши, другие свешиваются с потолка и похожи на толстые, пупырчатые от наростов морковки. И названия необычные, слишком много в них от сказки, от воздуха, если хотите, от «дыма романтики» (от «тумана» — как высказался побывавший в тот же день в пещерах Гриня Шишкин): Каменный водопад, Вечный дождь, Ива, Красная девица, Старый лес. Хотя попадалось и гастрономическое: Брынза, Сушеная курица, Творожное озеро...

Исаченков записал на ходу несколько названий, сунул клочок бумаги в карман: сгодится для памяти.

Они остановились на берегу черной мелкой речки, протекавшей по дну громадного сырого зала. Берег был обрывистым, круто стесанным, в боковину врыты хлипкие металлические перильца. Экскурсовод замолчал, и стало слышно, как внизу простудно хлюпает вода, полощется брюхом о камни. Вдруг погас свет, темнота навалилась на людей тяжело, удушливо, она была такой опасной, каменной, холодной, что Анна даже прижалась к Исаченкову, он почувствовал, как дрожат ее плечи, притянул к себе, и гулкий вал ударил в уши, он зажмурился, едва удерживаясь на ногах. Томящая слепая боль снова распрямилась в груди, обожгла изнутри ребра, грудную клетку. Он молча потряс головой, высек из глаз брызги, роем сыпанувшие в темноту, успокоился. А тут и свет включили, и группа снова двинулась дальше, вверх по утрамбованным до чугунной плотности земляным ступенькам, мимо выплескивающихся из-под камней мутноватых, глиняного цвета грибов. Анна, словно исправляя ошибку, старалась держаться теперь несколько в стороне, вела себя отчужденно, чуточку сиротски. Исаченков решил, что с Анной надо объясниться, обязательно объясниться, — пусть боль истает, улетучится, может, наступит облегчение. Надо поставить точки над i — или, или...

Вечером неподалеку от отеля, в земляной выбоине, поросшей не по-осеннему мягкой травой, был разложен прощальный костер. Сухие дрова горели споро, без искр, тонкое жаркое пламя взметывалось выше голов, освещало деревья, густо вставшие по бокам выбоины. Пришли немецкие туристы, жившие неподалеку, подсели к костру, пришли словаки-горноспасатели, их привел Ян Майда, сопровождавший советскую группу в горы, — черноволосый, плотный, спортивного типа парень, при виде которого прекрасные мира сего начинали протяжно вздыхать — Ян был, действительно, парень что надо, альпинист и автогонщик, пришли венгры-студенты, все, как один, в модных потертых джинсах, рубашки в обтяжечку, из бород сигаретки торчат — в общем, народу около костра собралось порядочно. Много говорили, смеялись и пели, прыгали через пламя и считали звезды в сажевом небе, выкликали малоразговорчивых ночных птиц и танцевали под губную гармошку.