Сквозь щель между шторами в мелкий цветочек вижу в окне перед собой хмурое небо. Темные тучи стремительно несутся по полотну, пока таким же галопом несется мой пульс.

Три года я не мог найти в себе силы переступить порог этой комнаты. Три года я провел словно во тьме. Три года, как я в последний раз касался девушки, которую люблю сильнее своей собственной жизни.

Время не лечит. И оно точно не притупляет боль.

Чувство вины за ее смерть никуда не делось. Боль внутри меня все еще снова и снова ломает грудину. И это будет со мной до тех пор, пока это чертово сердце внутри бьется.

Прикрываю веки и жадно вдыхаю запах подушки. На глазах выступают слезы. В груди лавой растекается отчаяние.

Все вокруг твердят, что я должен идти дальше. Моя жизнь продолжается. Но это все хрень собачья.

Я так не смогу. Жить без нее не смогу.

Конечно, классно думать об этом после того, как уже переспал с другой, Эштон, молодец.

К горлу подступает тошнота. Я зажмуриваюсь и утыкаюсь носом в подушку. С губ срывается громкий крик. От боли, отчаяния и отвращения к самому себе. Воспоминания то и дело проносятся перед глазами.

Сентябрь. 2014 год. Лондон, Канада

Просто отвратительное утро. Даже погода сочувствует тому, что сейчас происходит в моей жизни. На улице потоп. Количество осадков стало рекордным для Лондона за последние двадцать лет. Лужи достигают каких-то невероятных размеров. Но мне так плевать, что я просто пинаю их своими идеально белыми кроссовками, пока иду в новую школу.

Мои родители развелись три месяца назад, и мама решила перевезти нас с сестрой в Лондон. Выпускной класс в новой школе? Что может быть хуже?

На самом деле я знал, что рано или поздно мне предстоит переехать. И не единожды. Ведь я играю в хоккей. А на всем белом свете можно по пальцам одной руки пересчитать тех, кто всю жизнь провел в одном клубе. Но я не думал, что это случится таким образом. Когда меня просто возьмут и оторвут от привычной жизни, лишив капитанства в местной хоккейной команде.

Но тяжелее всего сейчас моей сестре Эбби. Все эти месяцы она ни разу не надевала коньки. А ведь фигурное катание было для нее всем. И все из-за нашего отца, который обманывал маму столько лет. Эбби больше ничего не хочет. И я могу ее понять. Только ради своей младшей сестренки я должен держаться. Потому что я нужен ей.

Поворачиваю голову и вижу, как Эбби пытается перепрыгивать через лужи. Ее длинные светлые волосы развеваются на сильном ветру, пока она сильнее кутается в утепленную толстовку. Добравшись до здания школы, я протягиваю ей ее рюкзак и даю наставление:

– Все будет хорошо, ты же знаешь?

Она поднимает на меня свои светло-голубые глаза и тихо произносит:

– Я не хочу, чтобы было просто хорошо. Хорошо – это для слабаков.

Улыбаюсь и притягиваю Эбби к себе, чтобы поцеловать ее в висок.

– Значит, у нас все будет восхитительно. Договорились?

Эбс кивает и натянуто улыбается, а затем поправляет лямку рюкзака и поворачивается ко мне спиной, направляясь к школе.

Листья зеленых деревьев на площади перед школой шелестят и покачиваются на сильном ветру. Белый фасад здания с резной лепниной поверху сейчас кажется серым из-за туч над ним. Ученики с разноцветными рюкзаками спешат на уроки, перепрыгивая через огромные лужи на асфальте и обгоняя друг друга.

Открываю перед Эбби дверь и следом за ней захожу в просторный холл. В коридоре справа от нас расположены серые шкафчики. Сейчас здесь собралось много школьников, которые громко смеются и обсуждают летние каникулы. Мы пересекаем коридор и оказываемся у кабинета директора.

Трясущимися руками открываю дверь и прохожу внутрь, где здороваюсь с секретарем. Я уверен, что волнуюсь гораздо сильнее Эбигейл, ведь это ее первый день в школе. Не только в этой, а в принципе.