Кетиль заскрежетал зубами не то от гнева, не то от усилившейся тряски. Мы с кузеном перешли на лёгкий бег, насколько это было возможно в такой ситуации. Мы и так были навьючены, словно мулы.

Я чувствовал, как снова ускоряется пульс, а внутри разгорается злоба, требующая как можно скорее дать ей выплеснуться на тех, кто посмел тронуть наш корабль. Возле зарослей камыша мельтешили фигурки саксов, неподалёку переминались с ноги на ногу их лошадки. Всего с десяток, около того. Коварные, мерзкие англичане.

— Убьём их всех! — проревел я, не в силах противостоять гневу.

Обычно я довольно холодно относился к кровопролитию, стараясь не соваться лишний раз в пекло, но теперь я знал каким-то шестым чувством, что правильнее всего будет сделать именно так, а не иначе. Обрушиться на негодяев стремительно и безжалостно, как удар молнии.

Кетиля и всех остальных раненых мы оставили прямо на тропинке, вместе с нашей добычей, а сами рванули вниз по склону, стараясь добраться до мерсийцев прежде, чем они опомнятся и доберутся до своих лошадей.

На этот раз наше сражение не было столкновением двух подготовленных строев, с самого начала оно оказалось чередой разрозненных стычек, но за счёт того, что мы побежали все вместе, а мерсийцы были рассеяны по берегу, мы завладели преимуществом.

Какой-то испуганный сакс, почти мальчишка, неловко вскинул копьё, пытаясь насадить меня на него, словно кабана. Я на бегу юркнул в сторону, влево, избегая порыжелого острия и тут же разрубая голову мальчишки надвое. Плеснуло красным, а я понял, что чуть не повторил судьбу Кетиля.

Остальные норманны тоже собирали кровавую жатву, мстя за «Чайку» и погибших товарищей. Мы налетели с такой яростью, что саксы просто не сумели ничего противопоставить нашей атаке. Они даже не успели построиться, чтобы подороже продать свои жизни, и предпочли умирать по одному или бежать, но и бегущих чаще всего догонял бросок копья или топора в спину.

— Фирд, — презрительно сплюнул Кнут. — Ополченцы.

Простые мужики, вынужденные защищать свою землю с оружием в руках по приказу своего тана. У этих богатырей даже и доспехов-то не было.

— Кьяртан! Не дай лошадям разбежаться! — крикнул я, даже не задумываясь о том, что не имею никакого права ему приказывать.

Но спорить Кьяртан не стал, прекрасно понимая, что лучше плохо ехать, чем хорошо идти, и принялся хватать лошадей за уздцы, сгоняя испуганных животных в кучу.

Гуннстейн, чуть не плача, хватался за голову и дёргал себя за бороду, глядя на то, что натворили мерсийцы. Ублюдки отыскали нашу снекку, вытащили всё наше добро на берег и безжалостно запалили корабль, так что «Чайка» пошла на дно горелым остовом.

— Мерзавцы! Сволочи! Будь они прокляты! — рычал старый кормчий.

Корабль он нежно любил. Для Гуннстейна, да и для Кетиля тоже, наша снекка была не просто кораблём и средством передвижения, она была вторым домом, собственноручно построенным и вытесанным. Даже парус «Чайки» был соткан заботливыми руками жён и сестёр, напоминая о покинутом доме в норвежских фьордах.

Норманны снова были подавлены и мрачны. Корабль являлся той ниточкой, связывающей их с родиной, и теперь он покоится на дне, а что делать дальше — непонятно.

— Парни! Грузите всё на лошадей, — громко произнёс я, не в силах смотреть на растерянных и беспомощных соратников. — Надо отсюда уходить.

Лучше занять их делом, отвлечь. Скоро сюда нагрянут ещё саксы, и желательно бы нам в этот момент находиться где-то в другом месте.

— Удача нас покинула, — произнёс Торбьерн. — Прямо как Рагнара.