|
Бесполезно. — Ну что, будем ломать? — Без этого никак? — В старушке боролись страх за внука и бережливость хозяйки. Внук победил. — Тогда ломайте. Сейчас топор принесу. — Зачем нам топор? И-эх! — Вся накопившаяся за день злость собралась в каблуке. От удара двери о стену что-то упало с полки. Под ногой звякнули остатки то ли задвижки, то ли чего-то подобного. Павлик был жив. Павлику было не то чтобы хорошо, но явно лучше, чем мужику в подъезде. Лет шестнадцать было Павлику, никак не меньше. Чем это ты так обдолбился, парень? Дымком от тебя не пахнет, перегаром — тоже. Провел ладонью перед глазами, всмотрелся повнимательнее — нет, на жертву прошедшей ночи тоже не похож. За день успел на них наглядеться. Бабкины причитания начали раздражать. Куда ты раньше смотрела! Впрочем, старики к таким делам никак не привыкнут. Для них вершиной добровольного сумасшествия остается литр самогона. Александр потрепал паренька по щекам — никакой реакции. Похлопал сильнее — какое-то невнятное лепетание. Уже какой-то эффект есть. Посильнее, что ли, приложиться? — Что с ним? Заболел, что ли? Ой, сегодня что творится, что творится… За что это на нас такое?! — Да нет, не заболел. По крайней мере, не сейчас и не этой болезнью. Ну-ка еще посмотрим… — Закатать рукав оказалось не так уж просто. Павлик начал приходить в себя и слабо отбиваться. Пока еще слабо. — Ого! Следов от уколов не было. Зато были розовые черточки — сеткой. Много. Свежие и не очень. Любил парень себе руку полосовать, когда сильно нервничал. Еще и «анархия», кроме всего прочего, криво вырезанная по коже буква «А» в круге. Ну и хрен бы с ней, с «анархией», не в ней дело. Самое интересное — скромная татуировочка: крест с двумя перекладинами, вырастающий из «восьмерки» — символа бесконечности. «Кошкодав». Любитель, сопляк, но не одиночка. Одиночке такими символами не перед кем хвастаться, да и не надо ему этого. — Ну-ка, парень, вставай! Давай, давай, хватит валяться! Ночью спать будешь! — Ночь… — неожиданно внятно сказал лежащий. — Ночь — это класс… Счас пойдем… — Пойдем, пойдем, — согласился Александр. И вдруг по какому-то наитию добавил: — Хозяин ждет. — Хозяин! — Глаза парнишки распахнулись. — Хозяин пришел! Тогда мы им всем… — Он не договорил, снова закрыл глаза. — Счас пойду… Надо идти… — Куда идти, помнишь? — Александр сдерживал себя. Спокойно надо, спокойно. Не давить. Не спешить. Тогда всё сам скажет. — На-а гору… Когда соберется Круг и придет Хозяин… Ужас бросит на колени… Только избранные и достойные… И тут вмешалась бабушка. Протиснулась, затрясла внука: — Павлик, Павлик, поднимайся! Да что ж ты такое несешь! Вставай, Павел! Парнишка молчал. Заснул? Нет, по дыханию не похоже. Мать твою перетак, бабуся! Нашла время. Впрочем, что ей объяснять? Она права. По-своему и по-человечески. Ну что ж, чем богаты, тем и рады. Тем временем что-то мягко толкнуло Александра. Сначала он не обратил внимания. Толчок повторился. Бабка задела? Нет. Еще один толчок. Защита. Полузабытая, ослабевшая, почти не активная. Как в таком состоянии Александр продолжал ее поддерживать — он и сам не знал. Забыл он о ней напрочь. А она осталась, даже выдержала несколько незримых ударов. Повезло, что не таких уж сильных. Над лежащим Павликом верхнее зрение видело серый, копошащийся мешок, время от времени выбрасывавший щупальца и пытавшийся дотянуться до Александра. |
