Немедиец стоял рядом, скрестив на груди руки. Ни торжества, ни надменности не было на его лице — только вкрадчивая кошачья улыбка гуляла на серых губах. Конн вспомнил ярость Арракоса, когда он сам оказался удачливым соперником аргосца и Эльтира шепнула ему «да». Что выкрикнул тогда Арракос? «Конечно, она предпочла сюзерена вассалу…» Конн не был вассалом Короля фоморов, но он был пленником, и сила была на стороне человека в сером.

— Эльтира, Эль, — пробормотал король, невольно принимая из ее рук золотое кольцо, — я пришел за тобой… Тебя околдовали, милая моя девочка, я не верю, что ты могла отдать свою любовь этому чудовищу…

— Я понимаю, что гордость ваша уязвлена, — сказала девушка и щеки ее вспыхнули, — но сердцу не прикажешь! И недостойно вас, человека благородного, так отзываться о более удачливом сопернике. Эвраст вовсе не чудовище: он очень милый и заботливый, он подарил мне чудесные краски, и теперь я могу рисовать живые картины…

— Живые картины?

— Взгляните, месьор, не правда ли, они прекрасны?

Конн подошел к холсту, на котором было изображено огромное развесистое дерево. У него было три ствола, сраставшихся у самой кроны. Широкие ветви тянулись над землей, расходясь веером, бросая ласковую тень на траву и цветы. И стволы, и ветви были густо перевиты толстой ярко — желтой лианой. Возле корней сидел дятел с красным хохолком и печально смотрел… Конну показалось, что птица смотрит прямо ему в глаза, и легкий ветерок колышет красные перья.

Как будто слезы навернулись — король мигнул, и картина ожила. Он увидел Марабуэля, с озабоченным видом прохаживающегося возле основания стволов, и двух дриадок в полупрозрачных зеленых накидках, сидевших на ветвях.

— Какой смешной! — захлопала в ладоши Эльтира. — Руки — ноги, как у человека, а голова, как у дятла. Давай я пририсую ему шляпу с пером!

— Не смей! — крикнул Конн. — Это ты намалевала поползень?

— Что значит «не смей»? Что значит «намалевала»? Как вы изъясняетесь, месьор? Да, я нарисовала эту прелестную желтенькую лианку, она очень украсила дерево. Желтое на темно-зеленом — это так изысканно. Не правда ли, дорогой?

— Чудно, — улыбнулся по-кошачьи Эвраст.

— Господину главнокомандующему тоже понравилось. А вот этот месьор, — она кивнула на Конна, — ничего не понимает в искусстве. И мало того, чуть что — пускает в ход кулаки. Бедному Тавискарону шлем разбил… Ах, негодник, что он делает?!

Последнее восклицание относилось к происходящему на картине. Марабуэль, присев, деловито долбил клювом жилистое основание удави-поползня.

— Да он хочет моей лиане корешки испортить! — взвизгнула Эльтира. — Ну, я ему сейчас…

Она поспешно окунула кисть в черную краску и уже хотела наложить мазок, но Конн успел схватить ее за руку.

— Остановись, — вскричал он, — это все по-настоящему! Ты погубишь жилище дриад!

— Ах, оставьте, — Эльтира с силой вырвала руку, — у вас отвратительные манеры! Это, наверное, киммерийская кровь взыграла… Я сама знаю, что картины — настоящие, и все это где-то происходит. Но мне-то что за дело? Я художница и не потерплю, чтобы кто-то портил мои шедевры!

— Все еще хочешь ее забрать? — негромко спросил немедиец, подходя к королю и кладя ему на плечо легкую руку. — Поверь, магия здесь ни при чем, она и раньше умела это делать, я только дал нужные краски и кисти…

Конн дернул плечом, стряхивая пальцы Эвраста.