Он был сыном киммерийца, а в Киммерии уже на десятую весну мальчишка получал копье и коня и мог в одиночку одолеть волка. Конан, его отец, сократил этот срок для наследного принца — настоящее оружие он вручил сыну, когда ему было семь лет.

Конн хорошо помнил тот день, когда аквилонское войско нависло своей громадой над рубежами Офира. Отец, верхом на вороном жеребце, в броне и короне, сверкавшей ярким кольцом в его черных волосах, безмолвно возвышался лицом к войску, и печать тревоги не сходила с его сурового, покрытого многочисленными шрамами лица. Слева от него, на караковой лошади под алой попоной, сидела королева Зенобия, в бархатном платье, стянутом золотым поясом, с рубиновой заколкой на груди, а справа, в сопровождении наставника Эвкада, гарцевал, счастливый и возбужденный, он, юный принц Конн.

Эта картина отчетливо стояла сейчас у него перед глазами — не в глубинах зеркального щита, а в памяти, запечатлевшей навсегда его первое сражение. Он снова видел глубокие темные глаза матери, ее белые руки и плечи, казавшиеся творением искуснейшего скульптора, ее тонкие пальцы, сжимавшие поводья, стрелы черных ресниц и волну светлых волос, сбегавших на плечи из-под обруча короны. Лицо ее было спокойным, но Конну казалось, что в ее агатовых зрачках бьются затаенные ликующие искры, словно королева предвкушала некое торжество и радостно его ожидала.

Внизу, у подножия холма, за цепью Черных Драконов, замерли, словно статуи, закованные в железо воины Аквилонии. Полководец Просперо, нахлестывая коня, приближался к своему владыке. Синий его плащ летел по ветру, и так же, подобно разноцветным крыльям неведомых птиц, развевались плащи мчавшихся за ним предводителей отрядов — сотни, высших командиров, графов и баронов, сопровождаемых гонцами, трубачами и стражей. Пестрая кавалькада остановилась возле цепи гвардейцев, и дальше Просперо поехал один. Он был без шлема, он улыбался, склонив голову…

«Великий день, государь! Столь же великий, как тот, когда мы разгромили полчища Тараска!»

Низкий голос военачальника снова прозвучал в ушах Конна. Что же ответил отец? Кажется, он сказал, что великие дни еще впереди и наступят, когда падут стены Ианты и Хоршемиша, а флот Аргоса и Зингары выйдет в море под аквилонским флагом…

«Можно ли в том сомневаться, можно ли сомневаться в победе?» — спросил тогда Просперо. Сподвижник отца верил своему королю беспредельно. Ни на миг не усомнился он, что Сердце Аримана, талисман Аквилонии, по-прежнему находится в сильных руках монарха и, явленный войску, воодушевит его на победу. И только Конан знал, что рубиновый камень исчез, а Зенобия, его преданная супруга, ведала, где он спрятан. Ибо исчезновение багрового камня и его чудесное обретение было задумано и осуществлено ею во имя спасения от тех, кто покушался на божественное Сердце!

И когда Просперо, приподнявшись на стременах, вопросил, в чьих руках сверкнет пламень, сулящий победу Аквилонии и поражение врагу, Зенобия медленно и торжественно повернулась к принцу и спокойно произнесла: «Отдай свой щит королю, Конн. Он слишком тяжел для тебя и слишком дорог, чтобы его изрубили офирские клинки. Наступит время, ты обретешь силу мужа, тогда этот щит будет твоим. И то, что в нем скрыто — тоже».

Принц отцепил от седла тяжелый сверкающий диск с большим рогом в центре и подал отцу. Он был удивлен и раздосадован: первый его боевой щит, и вправду слишком тяжелый для детской руки, оказался тайным хранилищем рубинового камня, спрятанного в углублении под рогом.