Хелена, ветеринар и все соседи придерживались мнения, что лошадь надо усыпить.

– Сами себя усыпляйте, – огрызался Бронек.

Первый месяц он вообще не разговаривал с дочерью. Не желал слушать извинения и объяснения, то и дело лишь повторяя:

– Что тебе сделало бедное животное?

Когда она сказала ему, что хочет выйти замуж, пожал плечами и ушел на прогулку. Вернулся через час. Уселся перед телевизором, положил ногу на ногу и сообщил:

– Фронц обещал одолжить машину. Надо будет ее как-то симпатично украсить. Завтра поеду в город за водкой.

* * *

Эмилия Лабендович. Ее звали Эмилия Лабендович. Немного как из русского романа. Может, не совсем, и все же немного. У нее был муж, она стала женой. Временами боялась, что это просто большая шутка.

Свадьбу не играли. Обвенчались, а дома устроили ужин и танцы. Пришли родители, свекровь, две приятельницы из школы, Пшибыляки и дядя Фелек с тетей Агатой. Брат Виктора собирался, но не приехал. На службе было много народу, больше, чем по воскресеньям. На выходе из костела какой-то психопат подбежал к ним с намерением забросать, кажется, фекалиями. Отец удержал его. Возникла суматоха.

Фотограф запечатлел их на фоне монастыря отцов-бернардинцев, а потом еще дважды на мосту. Она вклеила снимки в альбом.

Молодожены въехали в квартиру сестер Пызяк – ту самую, где она в детстве горела. Отец за месяц расторг с арендаторами договор. Покрасили стены, поставили комод и кровать. В гостиной появился стол с ящиком, похожий на тот, в котором тетя Сташка держала конфеты. Эмилия хранила в нем письма.

Виктор работал в три смены, но чаще всего менялся с сослуживцами, чтобы брать ночные. Вечером смотрелся в зеркало, целовал Эмилию и шел на фабрику. Возвращался засветло. Она ставила будильник и ждала его с завтраком. Он рассказывал, что на работе (обычно ничего) и что на улице (обычно тоже ничего). После завтрака она смотрелась в зеркало, целовала его и шла в школу.

Некоторые коллеги переменились. Здоровались с ней, улыбались в коридорах, иногда даже любезно заговаривали и вот уже растворялись где-то за углом, скрывались в учительской, спешили в туалет.

И сама она ходила туда все чаще. Ее мутило после кофе. Мутило после пирожных. В конце концов, стало мутить после всего.

– Похоже, я беременна, – сказала она Виктору однажды вечером, лежа поперек кровати на животе и водя подушечкой пальца по прозрачным волоскам на его предплечье. – Меня постоянно тошнит.

Врач вскоре подтвердил: второй месяц.

Виктор напился впервые за все время их знакомства. Ходил по квартире и повторял, что не верит, что это невозможно. Подхватил ее, и они танцевальным шагом проследовали через гостиную в кухню. Он кружился, выгибался и подскакивал. Ее смех будто раззадоривал его. Он стучал ногами по полу и отталкивался от стен. Затем обнял ее, и они медленно покачивались в тишине, переступая с ноги на ногу.

Затем отстранился, сел на кровать и уставился в стену.

– А если он будет такой, как я?

– То есть какой?

– Сама знаешь.

– Значит, у меня будет двое таких. Кстати, может ведь быть и девочка.

– Ну нет, так нельзя. Нельзя поступать так с другим человеком. Ты даже не представляешь, что это… Нет, нельзя.

– Виктор, ты прекрасно знаешь, что это просто альбинизм, а не какое-то проклятие или неизвестно что. Ты сам говорил, в той американской статье было написано: дети очень редко его наследуют. А все эти диковинные теории, которые выдумывают люди, – вздор.