|
И в то же время, когда он стоял вот так, беспомощный и оцепенелый в своей кухне, которая неожиданно обрела бессмертие, – во всяком случае, на протяжении его жизни, – сердце его забилось с неведомой дотоле мукой, эта мука разрушила отчужденность, называемую жалостью, и перенесла его прямо в душу Иды, стоявшей на грязном полу. Желтый свет от единственной лампочки резко освещал их обоих. Он подошел к ней, смирившийся, беспомощный и полный нежности, ее рыдания отзывались болью в его теле. И все же в первое мгновение он не мог прикоснуться к ней, он забыл, как это делается. Не желая того, он вдруг вспомнил всех шлюх, черных шлюх, с которыми спал, вспомнил, чего добивался от них, и мерзкое тошнотворное чувство накатило на него. Что теперь увидят они, посмотрев друг другу в глаза?
– Успокойся, Ида, – прошептал он, – успокойся. Вставай, – и тут он наконец коснулся ее плеча, пытаясь заставить ее подняться. Она мучительно старалась справиться с рыданиями и оперлась о стол. – Со мной все в порядке, – пробормотала она, – дай платок. Встав рядом с ней на колени, Вивальдо передал ей свой платок, мятый, но довольно чистый. Ида высморкалась. Он обнял ее за плечи. – Поднимайся, – сказал он. – Тебе надо умыться. Хочешь кофе? Она кивнула и медленно поднялась. Вместе с ней встал и он. Не поднимая головы, Ида, пошатываясь как пьяная, направилась к ванной и заперла за собой дверь. Вивальдо зажег под кофейником конфорку, решив про себя, что, если она не будет долго выходить и откликаться, он выломает дверь. Но в ванной полилась вода, не заглушившая, однако, шума все еще идущего дождя. Желая победить дрожь, которая во многом была от голода, Вивальдо с жадностью съел отбивную и кусок хлеба, запив все молоком. Но облегчение в первые минуты не приходило. И все же кофейник, начинавший шуметь, был настоящим, так же как и огонь под ним, и отбивные на сковородке, и молоко, похоже, свернувшееся у него в желудке. Настоящими были и чашки, которые он задумчиво мыл под струей, и сама вода, стекавшая по его крупным длинным рукам. Сахар и молоко, которые он поставил на стол, тоже были настоящими, и сигареты – одну из них он закурил. Когда он выпускал через ноздри дым, ему в голову вдруг пришла одна деталь для романа, которую он тщетно искал уже несколько месяцев. Теперь она легко, словно ключ в замок, встала на свое место. Казалось невероятным, как он не подумал о ней раньше: она оправдывала, высветляла, проясняла все остальное. Нужно будет позднее еще над ней помозговать, а теперь поскорее записать несколько слов на бумаге. Он заторопился к письменному столу. Зазвонил телефон. Вивальдо тотчас поднял трубку – торопливо, словно кто-то болел или спал в доме, почти прошептал: – Алло! – Привет, Вивальдо. Это Эрик. – Эрик! – Он не мог скрыть переполнившей его радости и бросил быстрый взгляд в сторону ванной. – Как дела? – Как сказать. Кэсс прекрасна, сам знаешь. А вот жизнь мрачна. – Это я знаю. Что-нибудь определилось? – Пока нет. Несколько минут назад она звонила… Меня не было дома довольно долго. Да… спасибо за записку. Так вот, Кэсс собирается вместе с мальчиками пожить немного в Новой Англии. Ричарда еще нет дома. – Где же он? – Скорее всего, где-нибудь пьет. – С кем? – Возможно, с Эллисом… При упоминании этого имени оба замолчали. В трубке стоял неясный гул. Вивальдо вновь бросил взгляд на дверь ванной. – А ты знал об этом сегодня утром, Эрик? – О чем? Понизив голос, Вивальдо с трудом выдавил из себя: – Об Иде и Эллисе. Ты ведь знал. |
