Он сказал:

– Спасибо за то, что рассказала мне это, за то, что рассказала все. Знаю, тебе было нелегко. – Она молчала, но, припав к чашке, издала, втягивая кофе, шипящий звук, который непонятно почему вызвал у него раздражение. – Прости, если сейчас у меня нет подходящих слов!.. Я несколько не в себе. – Все в нем смешалось: гнев, жалость, любовь, презрение и похоть, и все это выразилось во взгляде, который он бросил на нее: значит, и она была всего лишь шлюхой, как жестоко он обманут! – Не думай, что я тебе не верю, и тем не менее кое-что из твоего рассказа я просто… не понимаю. Потерпи, пожалуйста, дай мне время…

– Вивальдо, – произнесла она усталым голосом, – прошу тебя только об одном: не надо мне твоего снисхождения. Не будь добреньким, хорошо? – Она посмотрела ему в глаза, и мощный, жаркий поток живого чувства хлынул от одного к другому, и в этом потоке было столько же от ненависти, сколько и от любви. Лицо ее смягчилось, она коснулась его руки. – Обещай мне!

– Обещаю, – сказал он. И прибавил с яростью: – Ты, кажется, забыла, что я люблю тебя.

В молчании они смотрели друг на друга. Неожиданно Вивальдо притянул ее к себе, его била дрожь, слезы застилали и резали глаза, он покрывал ее лицо поцелуями, которые обжигали холодом. Она прильнула к нему и со вздохом уткнулась лицом в грудь. В их объятиях не было ничего эротического, они напоминали двух измученных детей. Она утешала его: длинные пальцы поглаживали его спину, и тогда он, издав тягостный стон, зарыдал, потому что понял, что с каждым ее прикосновением из него навсегда уходят юношеская чистота и невинность.

В конце концов он, справившись со своими чувствами, встал и пошел в ванную, там умылся и сел наконец за письменный стол. Она же поставила на проигрыватель пластинку Махалии Джексон «Там, на небесах», а сама устроилась у окна, сложив на коленях руки и глядя на залитую огнями улицу. И только много времени спустя, когда Ида уже спала, а он продолжал работать, она, повернувшись во сне, позвала его. Вивальдо замер, прислушиваясь, и поглядел на нее, но она тихо спала и больше не шевелилась. Он встал и подошел к окну. Дождь кончился, на темно-синем небе светились редкие звезды, а ветер свирепо гнал мимо тучи.

2

Лучи солнца озарили сталь и бронзу, камень и стекло; окрасили розоватым цветом серую воду далеко внизу и верхушки башен, скользнули по ветровым стеклам автомобилей, ползущих по вызывающим восхищение шоссе, которые рвались вперед, переплетались и тянулись на много миль; они осветили жилые дома – приземистые и высокие, плоские и остроконечные – и антенны на них, а также редкие чахлые деревья и небоскребы Нью-Йорка вдали. Самолет кренился, проваливался, а то, наоборот, взмывал ввысь, и земля за иллюминатором то заполняла все стекло, то совсем скрывалась из вида. Небо было ярко-синим, и его безмятежный свет, казалось, лишал все вокруг способности к движению. Сверху были видны только постройки – создания рук человеческих, сами же люди словно и не существовали. Самолет пошел резко вверх, ему, похоже, не хотелось покидать бесстрастные и мирные высоты, потом накренился, и Ив припал к иллюминатору, надеясь разглядеть статую Свободы, хотя его уверяли, что отсюда она еще не видна. Но вот самолет стал камнем падать, навстречу им устремился океан, моторы взревели, крылья бешено задрожали, сопротивляясь мощной тяге к земле. Затем, уже у самой воды, из-под брюха самолета вынырнула полоска земли. Колеса коротко и глухо стукнулись о твердую поверхность, мимо с шумом проносились проволочные заграждения, прожекторы и вышки.