В трубке помолчали.

– Да. – И потом: – От кого ты узнал?

– От Иды.

– Бедняга Вивальдо. – Спустя какое-то время Эрик прибавил: – Но так ведь лучше, верно? Я подумал, что будет правильнее, если ты узнаешь обо всем не от меня… особенно после… того, что было утром.

Вивальдо молчал.

– Вивальдо?

– Да?

– Разве я не прав? Ты что, обиделся?

– Не говори глупости. Вовсе нет. Ты прав, так действительно лучше. – Он медленно откашлялся, стараясь справиться с подступающими слезами.

– Вивальдо, понимаю, что мой вопрос некстати, но как ты думаешь, есть хоть малейшая надежда, что вы с Идой выберетесь ко мне завтра или послезавтра вечером?

– По какому поводу?

– Ив прилетает завтра утром. Он, конечно, захочет познакомиться с моими друзьями.

– Так вот о чем телеграмма?

– Да.

– Ты рад, Эрик?

– Наверное, да. Правда, сейчас скорее испуган. Даже не знаю, стоит ли ложиться спать, еще так рано… хотя кажется, что уже полночь… или пойти в кино… или что?

– С удовольствием составил бы тебе компанию, но… думаю, не смогу.

– Понимаю. Когда ты будешь знать относительно завтрашнего вечера?

– Я позвоню тебе позже. Или лучше утром.

– О’кей. Если не застанешь меня утром, позвони еще раз. Я еду в аэропорт.

– Когда он прилетает?

– На рассвете. В прямом смысле. В семь часов или около того. Самое подходящее время.

Вивальдо не смог удержаться от смеха.

– Бедный Эрик.

– Да. Жизнь настигает нас повсюду. Спокойной ночи, Вивальдо.

– Спокойной ночи, Эрик.

Продолжая улыбаться, Вивальдо повесил трубку, зажег на столе настольную лампу и записал то, что пришло ему на ум. Пошел на кухню, выключил газ и разлил кофе по чашкам. Потом постучал в дверь ванной.

– Ида? Твой кофе остывает.

– Спасибо. Уже иду.

Он уселся на свой рабочий стул, и в этот момент из ванной тихо вышла Ида; с чисто вымытым лицом, без косметики, она была похожа на маленькую девочку. Вивальдо с трудом заставил себя посмотреть ей в глаза, сам не понимая толком, что он чувствует, и поэтому не зная, что прочтет она в его взгляде.

– Вивальдо, – быстро заговорила она, продолжая стоять, – я только хочу, чтобы ты знал: я не была бы с тобой так долго и не изводила бы тебя так, если б… – она запнулась, ухватившись обеими руками за спинку стула, – не любила. Поэтому и рассказала тебе все. Знаю, что тебе это как нож в сердце. – Она села и взяла в руки чашку с кофе. – Я должна была сказать тебе все, пока еще могла.

В этом было ее преимущество, ведь он-то как раз и не знал что сказать, со стыдом и страхом. Ему хотелось произнести – я люблю тебя, но слова не шли с языка. Вглядываясь в ее теперь спокойное лицо, он пытался представить, что почувствует, коснувшись ее губ, прильнув к ее телу. Ида, казалось, полностью утратила волю, и все же она ждала в безысходном отчаянии, которое с каждой минутой становилось все острее, каких-то слов от него, жеста, прикосновения. А он был полностью неспособен собраться с мыслями, на что-то решиться, подать знак. Тупо уставившись в чашку, он машинально отметил, что кофе вовсе не черный, а темно-коричневый. На свете не так уж много совершенно черных вещей – даже ночь не полностью черна или самые глубокие шахты. И свет совсем не белый, даже слегка брезжущий рассвет уже несет в себе знак своего происхождения – огня.