— Занесите в протокол показания Марти и Бори и возвращайтесь. — Затем, когда Форбат увел девушек, обратился к Миклошу: — Я дам тебе бумагу и карандаш, сынок. Опиши как можно подробнее, где и когда ты включился в коммунистическое движение, кто привлек тебя к подпольной работе, какие приходилось выполнять поручения, перечисли, с кем связан, что знаешь об этих людях. Далее. Кто и где печатает листовки, как их распределяют, кто доставляет их в Печ и Надьканижу. — Харанги подошел к окну, раздвинул шторы. Возле зарешеченного окна стоял конторский стол без ящиков. — Неси сюда стул и садись. — Миклош подчинился. Допрос утомил его, но он понимал, что впереди еще много испытаний и необходимо взять себя в руки. В памяти возникли родные лица матери и бабушки. Что же будет с ними?.. Харанги тем временем положил на стол стопку бумаги и карандаш. — Пиши, сынок. Имей в виду, только чистосердечное раскаяние может облегчить твою участь. В противном случае тебя ждет суровый приговор. Ты все понял?

Миклош кивнул. Харанги вышел из кабинета, оставив юношу под присмотром молодого сержанта. Миклош уставился на чистые листы бумаги. О чем писать? Что он распространял листовки? Пусть они сначала это докажут. Он долго вертел в пальцах карандаш, потом склонился над столом и медленно, обдумывая каждое слово, принялся писать.

Харанги направился в камеру Имре. Тот вскочил с койки, сжал кулаки, глаза его сверкали яростью. Что от него хотят? По какому праву держат здесь? С каких пор невинных людей сажают в тюрьмы? Неужели господину Форбату все дозволено? Харанги слушал эти гневные тирады и посмеивался про себя. Настроение у него было приподнятое. Еще бы! Преступники схвачены, следствие на верном пути, осталось размотать этот клубок. Он не сомневался, что Имре и Миклош — члены нелегальной коммунистической партии. Правда, коммунисты сейчас называют себя «партией мира», но не в названии суть.

— Сядь, сынок, успокойся.

— Не тыкайте.

— А к преступникам, сынок, не принято обращаться на «вы».

— Я не преступник, — сказал Имре, садясь на койку. — Закурить можно?

— А есть у тебя сигареты?

— Отобрали.

— Что ж ты курить-то будешь?

— Пусть вернут мои сигареты.

Поручик вынул портсигар, протянул Имре:

— На, угощайся.

Имре взял сигарету, поглядел — «Мэмфис». Такие ему еще курить не приходилось. Он предпочитал «Левенте». Ну да где их взять? Поручик щелкнул зажигалкой. Имре сделал глубокую затяжку. Похоже, с этим типом можно столковаться.

— Перейдем к делу, сынок. Некогда нам тут особенно церемонии разводить. Я пообещал твоей тетке Ирме отпустить тебя восвояси. Так что тебя не посадят. Ты все-таки из порядочной семьи, не то что твой дружок Зала. Ему тюрьма уже заказана. Это как дважды два. А может, и виселица, если фортуна нам улыбнется. Господин Форбат вообще считает, что его сначала надо измордовать как следует, а потом вздернуть.

Имре потрясенно слушал поручика.

— За что вы хотите повесить Миклоша? — спросил он запальчиво.

Харанги, не торопясь с ответом, подошел к зарешеченному окну, выглянул в тенистый двор. Под дикими каштанами два цыгана пилили дрова. Их караулил жандарм из новичков — за спиной винтовка с примкнутым штыком. Арестанты явно были в хорошем настроении, переговаривались, смеялись. Анекдоты травят, не иначе, решил поручик, отворачиваясь от окна. Вопрос юноши покамест повис в воздухе. Вот сейчас и выяснится, подумал Харанги, все ли он верно рассчитал. По его сведениям, Имре Давид самолюбив и упрям, а значит, не станет изворачиваться и возьмет всю вину на себя. Поручик вспомнил историю, рассказанную Зоннтагом: ребята крали фрукты в саду и попались лесничему.