— И все-таки, вы ей завидовали, а? — догадываясь, поинтересовался Северин.

— Завидовала, — неожиданно легко согласилась Петрова. — Я старая черепаха Тортилла и очень хорошо понимала, что она-то еще научится писать, а я уже не научусь… Вот так, как она…

— Неужели это так сложно? — совершенно искренне удивился я.

— Представьте себе! А еще представьте себе, что среди журналистов это очень мало кто умеет.

— А мне всегда казалось, что в этом самая соль вашей работы, — заметил иронически Северин, — вскрывать недостатки, обнажать пороки…

— Казалось правильно. И сейчас, между прочим, с нас, наконец, стали ее, кажется, спрашивать — оттуда, сверху. — Она довольно неопределенно ткнула пальцем в потолок. — Раньше… Раньше тоже спрашивали. Но если не выполняли, никто не сердился слишком сильно. Я двадцать лет работаю в газете, можете мне поверить. Ведь как делается критический материал? Пойдите в суд, в прокуратуру, в милицию, в народный контроль, в торговую инспекцию, вообще в любой проверяющий, контролирующий, карающий орган. Материала — вагон, бери на любой вкус и пиши судебный очерк, моральную статью, поднимай проблему. Надо лишь уметь сделать правильные выводы, ну и можно еще врезать кому-нибудь, кому недоврезали, на ваш вкус, до вас. Нет, такая публицистика тоже должна существовать, даже обязана. Но только такая?..

Мне показалось, что Петрова что-то уж очень сильно вошла в раж, а главное, отвлеклась от темы.

— Понятно, — сказал я, стараясь интонационно подвести итог ее выступлению. — Значит, Ольга была журналистом того типа, который сам, так сказать, ищет недостатки и сам их вскрывает. Какой проблемой она занималась последнее время?

У Пырсиковой снова сделалось растерянное лицо, а Петрова, на глазах остывая, вяло пожала плечами.

— Кажется, что-то с книгами. Точно не знаю. Может быть, Чиж?

— Букинистическая торговля, — объявил Северин, поднимая для всеобщего обозрения Ольгин блокнот. — Тут есть весьма интересные наблюдения. Нет только одного, по крайней мере, я пока не нашел: какими именно магазинами она интересовалась?

Женщины молчали.

— Так, — сказал Стас. — Жаль. Тогда такой вопрос: имя Щура вам что-нибудь говорит? У Ольги оно записано в календаре как раз позавчерашним числом. А? Нет? Снова жаль. Еще вопрос. В тот пень, когда вы ждали Ольгу, в день ее рождения… Кстати, сколько ей исполнялось?

— Двадцать пять, — сдавленным голосом пролепетала Пырсикова.

— Двадцать пять, — повторил Северин. — Круглая дата. Так вот, в тот день кто-нибудь звонил?

— Не то слово! — всплеснула руками Пырсикова. — Обзвонились! Наверное, все хотели поздравить.

— А что-нибудь ей передавали?

— Не-ет. Вот только одна старушка с таким дребезжащим голосом… Постойте, я же записала, у нее имя совсем простое… — Пырсикова бросилась искать на своем столе и нашла. — Вот! Анна Николаевна. Просила передать, что звонила и поздравляла. И еще мужчина какой-то звонил ближе к вечеру. Я его запомнила, потому что он перезванивал раза четыре.

— Не назывался, конечно?

— Нет, но мы с ним даже немного беседовали. Он явно был в курсе, что у Ольги день рождения, голос у него мне показался каким-то испуганным или встревоженным, что ли…

— Пырсикова, не фантазируй, — опять оборвала ее Петрова. — Небось это был тот самый, с которым она собиралась в ресторан.