У меня сжалось сердце. Вот как выглядит одинокая старость. Она, наверное, одного возраста со своим звонком. Как несправедливо устроена жизнь: старые вещи растут в цене, а люди… Я подумал почему-то, что, наверное, Ольга Троепольская тоже ощущала эту несправедливость, и вдруг впервые представил ее себе не просто как потерпевшую, объект наших профессиональных поисков, а как живого человека. И этот человек мне понравился.

— Это вы из милиции? — спросила Анна Николаевна. Голос у нее был тонкий, скрипучий. — Проходите.

Она зашаркала по коридору, почти не отрывая от пола стоптанных тапок без задника. Несмотря на жару, на ней был грязноватый байковый халат, подвязанный на поясе серым оренбургским платком. Из-под халата виднелись тонкие ноги в шерстяных, облысевших на пятках чулках.

— Совсем антикварная старушка, — пробормотал еле слышно Северин, но я не услышал в его тоне обычных ернических ноток.

В конце коридора она свернула налево, и мы вслед за ней оказались в просторной комнате, где, кроме огромного письменного стола, крытого зеленым сукном (и оттого больше смахивающего на рабочее место бильярдиста, чем ученого), чернокожего дивана с надменной прямой спиной и такого же кресла, все остальное пространство стен было отдано книгам. Я отметил, что даже при такой скупости интерьерного ассортимента запустение сумело наложить на окружающее вполне отчетливую печать. Книги стояли на полках неровно, неаккуратно, иные вверх ногами, другие и вовсе лежали кривыми стопками, кое-где даже не корешками, а торцами наружу. Местами в их рядах зияли внушительные дыры. И поверх всего стелился толстый ковер пыли. Надо полагать, это и был когда-то кабинет профессора Горбатенького.

— Садитесь, — проскрипела хозяйка и сама, подпахнув халат, присела на край кресла. — На диван садитесь, только пыль стряхните. Это от книг пыль, благородная, — она раздумчиво пожевала тонкими бескровными губами и сообщила: — Раньше-то Глафира каждый день сметала ее, Арюша очень следил за этим. Теперь не то. Померла Глафира, скоро три года, как померла. Всех я, дура старая, пережила. А зачем? Ну ничего, скоро книги продам, и пыли не будет. Ничего не будет. Вы сели там, я не вижу? — вдруг забеспокоилась она.

— Сели, Анна Николаевна, сели, — отозвался Северин, направляясь к дивану.

— Тогда говорите, зачем пожаловали.

— Благодаря Ольге Васильевне Троепольской нам стало известно… — начал Стас, и я высоко оценил это дипломатическое начало, — что вас обворовывают какие-то молодые проходимцы, — тут он замолчал выжидательно.

Но старушка молчала.

— Это так, Анна Николаевна? — переспросил Стас, но, снова не дождавшись ответа, почти крикнул: — Вы меня слышите?

— Слышу, слышу, — недовольно ответила хозяйка. — Я слепая, а не глухая. Ну, Ольга! Хорошая ты, но с перехлестом! Надо же, милицию вызвала!

— Так это правда?

Анна Николаевна снова пожевала губами.

— Откуда мне знать? Ольга говорит: воруют они, а у Альберта спросила я, так он такую сцену закатил, книги оставил, убежал, кричал, что не придет никогда больше после такого оскорбления…

— Пришел? — невинно спросил Северин. — Позвонил… Я, говорит, знаю, что вы без меня пропадете. А тут Ольга как раз у меня случилась, схватила трубку и говорит: приходи, говорит, но только при мне.