|
Йен терпеть не мог женских слез, но эта девушка имела право хорошенько выплакаться.
Женские слезы?
Женские?
Йен ощущал сырость, но он также ощущал прижавшееся к его груди крепкое, нежное женское тело. Потому что, несмотря на хрупкое телосложение, фигура у мисс Ренслоу, скрытая свободным платьем, вовсе не была девичьей. Нет, он просто устал и ему представляется то, чего не может быть, – например, грудь. Внезапно он испытал потрясение, потому что вспомнил ее недавние слова, но тогда он был сосредоточен на Трое и как-то не осознал их. Она купала Троя, когда он был ребенком. Она держала его на руках, когда умерла их мать. Она называет его своим малышом.
Ее пятнадцатилетний брат – малыш. Значит, мисс Ренслоу не пятнадцать. Она старше. Сколько же ей?
– Сколько вам лет? – спросил Йен, с трудом шевеля губами.
Все еще прижимаясь к нему лицом, Афина шмыгнула носом и сказала:
– Девятнадцать. В следующем месяце исполнится двадцать. Все думают, что мне меньше, потому что я маленькая.
Девятнадцать.
Руки графа упали, ноги отступили так поспешно, что он споткнулся о собаку, которая тут же вцепилась в пальцы его голых ног.
Девятнадцать.
И она одна в этой комнате с ним. Одна в его доме, если не считать брата, находящегося в полубессознательном состоянии, и нескольких слуг. Одна в мире, если не считать отсутствующего дядюшку и двух братьев, один из которых скряга, а другой – несовершеннолетний инвалид.
Девятнадцать. В его объятиях, а на нем ни фрака, ни галстука. Гром и молния, он босой.
Возможно, никто этого не знает. Никто не знает, что она здесь, кроме слуг, и они не станут болтать, если только уже не рассказали об этом собутыльникам в пабах и слугам из соседних домов. Нет, успокаивал себя Йен, его прислуга не имеет обыкновения распускать о нем слухи. В ее прислуге он не уверен. И в тех, кто видел сегодня утром, как она приехала сюда. И не упомянул ли о ней кому-нибудь Карсуэлл? Он снова принялся молиться, но две молитвы за один час – не слишком ли это много?
Никто ничего не знает, успокаивал себя Йен. Возможно, они вывернутся из этого положения так, что ее репутация останется незапятнанной. Он напишет в Бат своей матери. И сестре в Ричмонд. Нет, он пошлет экипажи за обеими. К тому времени, когда кто-нибудь осознает, что Эффи – «Да запомни же, черт побери, что она для тебя мисс Ренслоу!» – живет в особняке известного лондонского холостяка, женщины из его семьи будут здесь и придадут всему происходящему пристойный вид. Слава Богу.
Тут он вспомнил слова, которые сказал, обращаясь к ней, дворецкий: «Принесли ваши письма, мисс».
Письма. А это значит, что она скорее всего сообщила своим друзьям, прислуге дяди и этому учителю и священнику в одном лице, где она находится.
Девятнадцать.
Он вляпался в нечто более неприятное, чем собачьи экскременты.
Глава 6
Женщины хрупки и капризны, как бабочки.
Мужчины – жабы.
Утром следующего дня семена, посеянные письмами мисс Ренслоу, принесли первые ростки, оказавшиеся горьким лимоном.
– Милорд, к мисс Ренслоу пришел преподобный мистер Уиггз, – сообщил дворецкий Йена, слегка наморщив нос, словно унюхал неприятный запах. Потому, как дрожат ноздри у Халла, граф научился определять характер визитера. – Что мне ему сказать?
Халл мог сказать учителю, что мальчику стало лучше, что утром он выпил немного мясного бульона, что мисс Ренслоу спит в своей комнате. Эти сведения Йен получил от своего камердинера, поскольку сам убежал к себе в спальню почти сразу же после своего ужасного открытия. Там он написал срочные послания матери и сестре, а потом девятнадцать раз пнул себя за свою дурость.
С тех пор он не был в комнате больного. |