|
– Простите. Но это был необычайно дерзкий и бесцеремонный поступок с вашей стороны. К тому же властный.
Йену не понравилось, что его назвали дерзким и бесцеремонным. Что же до властности, таковы уж джентльмены. Он спустил закатанные рукава, чтобы выглядеть достойнее, чтобы эта девчонка не забывала – хотя они и друзья, он все же главный.
– Как мог я не написать виконту Ренсдейлу, когда его брат – и, насколько я понимаю, его наследник – ранен и находится у меня в доме? Что, если бы до него дошли слухи от вашего мистера Уиггза или еще от кого-то из знакомых? Он должен знать, что его брат болен, вам не кажется?
– Не думаю, чтобы это сильно его взволновало. Он никогда не заботился о нас. Иначе сам привез бы Троя в Лондон, чтобы показать его специалистам.
– Но если ранения, от которых страдает ваш брат, окажутся серьезными?
– Мы и так знаем, что они серьезные. Вы хотите сказать – если Трой умрет? У нас будет достаточно времени, чтобы сообщить Ренсдейлу, когда он уже не сможет принести еще больший вред. Но не нужно даже думать об этом, милорд. Мой родной брат будет жить, а моему единокровному брату и знать ни о чем не нужно. Вы слишком много берете на себя, милорд. Вам следовало бы сначала посоветоваться со мной.
– Вздор! Вы совсем еще ребенок!
Она посмотрела на него как-то странно, но ничего не сказала, и Йен продолжал:
– И почему бы мне было не послать сообщение вам домой? Или вы боитесь, что он примчится в Лондон и вернет вас обратно, не пожелав оставить вас на попечение чужих людей и отсутствующих моряков?
– Он опекун Троя. Если он захочет вернуть брата домой, ему придется нанять еще слуг, удобный для такого путешествия экипаж, врачей, которые станут ухаживать за больным, – не говоря уже о том, что ему пришлось бы прожить не одну неделю в лондонской гостинице. Даже ему было бы ясно, что Троя пока нельзя никуда перевозить. Что же до меня, то моим опекуном был назначен дядя Барнаби, а не Спартак, слава Богу. Ренсдейл ничего не может мне приказать.
– Ничего, кроме одного – потребовать, чтобы вы жили отдельно от вашего брата, – предположил Йен и понял, что попал в точку, потому что на лице ее отразился страх.
– Да, – прошептала Афина, – он может отобрать у меня Троя.
Только чудовище способно разлучить эту любящую пару.
– Я расскажу ему, как много вы делаете, чтобы мальчик выздоровел. Он поймет.
– Он поймет, что это повод оставить меня в Лондоне в доме дяди Барнаби и не брать меня обратно в Ренслоу-Холл.
– Чушь. Я сообщу ему…
– Вы и так сообщили ему слишком много, благодарю вас.
Сердитые голоса или боль, прозвучавшая в голосе сестры, потревожили Троя, и он попытался что-то сказать. Афина и граф наклонились к нему.
– Он скажет…
– Конечно, он скажет. Но не беспокойся, дорогой, когда Ренсдейл приедет – если он вообще сочтет нужным приехать, ведь ты знаешь, что Вероника терпеть не может поездок, – ты будешь совершенно здоров.
– Буду ездить… на лошадях Неистового Мардена.
Это было неожиданностью для лорда Мардена, но он принял вызов.
– Вы выберете себе лошадь на конюшне, после того как попробуете свои силы на Рите. Это послушная лошадка, я держу ее для сестры. Игривая, но не норовистая.
Трой улыбнулся, проглотил еще одну ложку жаропонижающей микстуры и закрыл глаза.
Граф несколько вырос в глазах Афины после данного им обещания, и она шепотом поблагодарила его. А потом пробормотала себе под нос:
– У нас все было так хорошо, что Ренсдейл ни в чем не мог нас упрекнуть. Трой чувствовал себя гораздо лучше, пока какой-то идиот не ранил его. |