...Ладно бы с языком, так нет, сразу во всем вспучились. Номер в зачуханном отеле — сто баксов, виза в Республику — сто баксов, «Наташа» на час — тоже стольник.

Впрочем, по мнению того же Дитрих-Штрауса, наша Наташа того стоит. За сто баксов она дарит не только совсем не провинциальные умения, но еще и Любовь, причем настоящую — с готовностью уже во второй раз (!) денег вовсе не брать, а следовать за клиентом куда угодно — лишь бы подальше и на всю жизнь.

...Деньги им нужно печатать самим, вывески поменять, улицы переименовать — у нас теперь свои герои, — Дудинскас раскручивал себя с возрастающим раздражением, забыв, зачем он здесь сидит.

С «огурчиками», как прозвали новые деньги, совсем запутались. Иностранцы, пытаясь расплатиться, прямо зеленеют. Все считается в советских рублях, но платится «огурцами», которые официально тоже называются рублями, о чем на них и написано, но по номиналу они считаются в десять раз дешевле (или дороже?), чем российские, зато в десять раз дороже (или дешевле?), чем на них значится, и которые к тому же именуются не деньгами, а расчетными билетами Госбанка...

Какому Доневеру можно объяснить, почему, скажем, нельзя просто изменить ценники? Зачем писать 1000, а помнить, что это 100, при этом сотней и расплачиваясь, но говоря, что это тысяча?

...Господин Балк по старой дружбе пригласил Мишу Гляка в ресторан. Разумеется, он хотел заплатить за ужин сам. И все время переспрашивал:

— Так сколько это будет по-нашему? Непонятно, что он имел в виду. Сколько в рублях, сколько в «огурцах» или сколько на самом деле? То есть в шекелях... Кончилось тем, что заплатил Гляк:

— С вами, недоразвитыми, пока разберешься, только намаешься...

— Ладно, — вздохнул Балк. — Приедешь в Иерусалим — с меня обед.

Миша Гляк прикинул, что капитал на сей раз он вложил правильно. Обед в Иерусалиме обойдется Балку в пять раз дороже. Водка-то здесь самая дешевая в мире, хотя иногда ее было и не достать.

...Собственно, понять растерянность Тушкевича можно. На него ведь не столько власть неожиданно свалилась, сколько ее обломки. Да и в случае с Дудинскасом у него была причина отказаться от встречи...

В «Артефакте» ремонтировали настоящий офис. За что отвечал Вовуля, правда, получилось у него не сразу. Туалет Дудинскас заставлял переделывать трижды. На четвертый раз взорвался:

— Иди в ЦК, — Владимир Алексеевич ошарашено уставился на шефа. — Ну, теперь в Верховный Совет, — поправился тот. — Посмотри, как там отделаны туалеты. Найди тех же рабочих, и пусть они нам устраивают такой же. Только поменьше...

— Понял, — обиженно кивнул Владимир Алексеевич, — туалет, как в ЦеКа. Чтобы культурно. Возвращается растерянный:

— Не понравится вам в том туалете. Все изменилось. Да и рабочих этих уже нет. Хоть увольняйте.

...В «цековском» туалете Виктору Евгеньевичу действительно не понравилось. Полдня он ходил по кабинетам, «попутно» заглядывал в туалеты и нигде не мог найти бумаги. Воспользовавшись журналистской корочкой, он проник на этаж самого председателя, который уже успел занять бывший кабинет Орловского, чем подтвердил преемственность. Бумаги не оказалось и там. Из чего Дудинскас и заключил, что профессорствовать или кричать в мегафон на митинге — это одно, а управлять государством — совсем другое. И дело не в отсутствии потребностей и даже не в привычке пользоваться газетой, а в том, что все надо уметь. Эту свежую мысль он при первом же случае и высказал перед телекамерой.