Бролен добрался до огромной стоянки, находившейся возле здания.

— Прими вправо, — заметил Салиндро. — Более логично, что убийца припарковал машину на общественной стоянке, а не на паркинге для персонала. Там проще затеряться.

«Мустанг» повернул направо и медленно покатил по дорожкам. Стоянка, действительно, была необъятной, ею пользовались пациенты, посетители и студенты медицинского университета, расположенного на другой стороне дороги.

Пэчворк из автомобилей, дремавших под бледным октябрьским солнцем, по-настоящему впечатлял. «Эту пеструю разноцветную мозаику наверняка видно из самолета», — подумал Салиндро.

Вдалеке, притягивая к себе взгляды, работала «мигалка» машины «скорой помощи». Из дверей приемного покоя, толкая каталку, выскочили санитары. Из задних дверей автомобиля почти одновременно с ними выпрыгнули двое мужчин в синих костюмах, говоривших о роде их занятий, они вытолкнули из машины носилки, на которых лежал раненый, вопивший от боли. Сквозь накрывавшую его белую простыню проступали красные пятна.

— Если говорить о смерти, я бы не хотел закончить свои дни подобным образом, — неожиданно тихо произнес Салиндро.

— Закончить свои дни как? На носилках?

— Нет, в больнице. Стонать, как все вокруг, мочиться кровью, чувствуя, как внутри поднимается ужас от осознания того, что смерть неизбежна. В окружении людей, которые четко выполняют свой долг, но которые несмотря на весь свой профессионализм воспринимают твою смерть, как один из многих переходов в Великое Безвестное. Мне бы хотелось умереть более интимно, но при этом находиться, знаешь ли, в центре внимания, чтобы вокруг моей скромной персоны крутились люди, которые, как и я, понимали бы, что все кончено, что я ухожу. Мне не нужна профессионально обставленная смерть, как это принято сегодня, в этом нет никакого драматизма.

Бролен на секунду оторвал взгляд от цепочки автомобилей и посмотрел на друга.

— Ты часто думаешь о смерти?

— Случается.

Салиндро продолжал смотреть на машину «скорой помощи».

— С возрастом начинаешь думать об этом немного больше, — добавил он. — Полвека — это кое к чему обязывает, тем более при моем режиме дня… Никакого режима дня.

Вдалеке команда санитаров исчезла в здании вместе с раненым; секунду спустя «скорая помощь» выключила «мигалку» и уехала. Все длилось мгновение, почти призрачное.

— Две недели назад я был у брата на барбекю, — продолжал Салиндро. — Знаешь, он работает на АЗОС. У него в комнате я заметил рамку с вышитой надписью: «Мужчина, потерпевший неудачу в семейной жизни, — неудачник во всем». — Он сухо засмеялся, отчего его живот затрясся поверх ремня. — И вот я пялился на эту долбаную рамку десять минут кряду, пока Долли не нашла меня. Она спросила, все ли со мной в порядке, и мы вернулись к братцу и его семейке. Вероятно, эта сраная рамка была прибита к стене лет десять назад, а я заметил ее впервые. Как некий знак, послание. Сраная рамка… — повторил он. — Отличная шутка эколога, ничего не скажешь!

Бролен тем временем разглядывал автомобили, украдкой посматривая и на своего соседа. Он знал, что у Салиндро никогда не было детей. Да и жены тоже: он проводил все свое свободное время с друзьями и уделял бесконечно много часов сверхурочной работе, Он больше не занимался спортом, ел все, что хотел, никоим образом не ограничивая себя, и это было плохо, поскольку его здоровье явно страдало от этого, но его действительно ничто не держало в этом худшем из миров. Салиндро радовался тому, что жив, но и не заплакал бы, если однажды к нему пришла бы смерть.