Записку, которую Любе сунул курьер, она прочла на опустевшем перроне:

«Облцентр, Генералова, 7, ТОО «Командир». Ждут сегодня в 18.00. От Олега из Москвы».

Из этого следовало, что Любе надо было брать билет на электричку и отправляться в город. У окошка кассы стояла очередь, человек двадцать, станционные часы показывали без пяти три. А электричка ближайшая шла в 15.05. Следующая — только через час. То есть в 16.10. Прибывает в город где-то без двадцати шесть. Как добираться до улицы Генералова, Люба толком не знала, а могло оказаться и так, что доехать туда за двадцать минут не получится.

Поэтому она в очередь вставать не стала, а побежала через пешеходный мостик на третью, дальнюю от вокзала, платформу, где уже стояла, дожидаясь отправления, электричка 15.05.

Народу среди дня было немного. Люба села к окошку. Она не любила ездить без билета, хотя бы потому, что все время ощущала беспокойство. Неловкость перед контролерами, то да се… Документы у нее, правда, были в полном порядке и деньги на штраф имелись, но все равно, она терпеть не могла хоть в чем-то попадаться. Ей до ужаса мерзкими казались все эти служители порядка и хранители закона. Два года тюрьмы такой ее воспитали…

Записочка уже давно была сожжена дотла на зажигалке, и ее содержание теперь существовало только в памяти Любы. Честно говоря, получить ее от курьера, забравшего коробку, она не ожидала. Потому что курьер выполнял задание Равалпинди, а записку ей передали, по-видимому, от лица Олега.

Самое время было припомнить, как ее в этот раз отправили на родину, поразмыслить, приготовиться к возможным неожиданностям…

Не собиралась она в эти чертовы, хотя и родные Марфутки. Конечно, о том, что там лежит коробка, не забывала. Правда, в последние пять с лишним месяцев почти о ней не вспоминала. И уж не думала, что эта самая коробка кому-нибудь в ближайшее время понадобится. Не до того было.

Олег только-только перестал на нее сердиться, простив, вопреки обыкновению, тот прокол, который стоил жизни Соне. Новой напарницы у нее не появилось, каждый раз помогал кто-то другой. А в двухкомнатной квартире на третьем этаже облезлой пятиэтажки, доставшейся ей в наследство от Сони, она чувствовала себя одинокой и заброшенной. Было тоскливое чувство вины перед подругой. Ведь если б она тогда чуть-чуть ловчее сработала, Соня была бы жива. Только тогда пришлось бы помереть ее первой безгрешной любви — Петюнчику Гладышеву. Судьба выбрала. Но вот то, что Соня погибла и этот самый Петечка был тому виной, не переставало мучить. К тому же не смогла Люба похоронить подругу честь по чести. Не являться же в милицию и докладывать, что вместе на дело ходили…

Наверно, в немалые расходы она ввела Олега. Конечно, могли бы менты, если б надо было, и мертвую Соню опознать, и по ней на живую Любу выйти. Но никто ее не тронул. Олег выдал спустя какое-то время свидетельство о смерти Сони, чтоб Люба могла квартиру на себя переписать. Вообще-то, кого другого он бы небось в живых не оставил. Слишком серьезной работой занимался. Когда-то, после того как Гроб накрылся и в результате всяких там «кадровых перестановок» их передали под команду Олега, новый шеф показался им вполне приличным, даже немного беззащитным по тем временам человеком. Охал и ахал, что вот-де занялся коммерцией, взял деньги в долг, выплатил вперед за товар одной бабе, а от той ни ответа, ни привета. Был бы мужик, так знал бы, что делать, а с женщиной эдак нельзя — совесть не позволяет…

Соня тогда сказала, что у нас, мол, равноправие не отменили и вести себя по-скотски бабам так же западло, как и мужикам. Соответственно сгоряча предложила съездить к этой бабе и прояснить ситуацию.