Дневной поезд на Москву прибывал в 14.20, а отправлялся в 14.30. На низеньком перроне уже собралось человек тридцать отъезжающих и провожающих. Встречающих было раз-два, и обчелся. Но именно к этой категории относилась Люба Потапова, притулившаяся к ограде платформы.

Благополучно вернувшись в Лутохино из Марфуток, она наскоро перекусила в компании с тетей Катей, а затем побежала на почту. Там было две кабинки с междугородными автоматами. Связь не ахти какая, но разобрать, что отвечает абонент, все-таки удавалось.

Звонила Люба совсем не по тому телефону, что десять лет — назад, но к телефону надо было все-таки позвать Клаву. Подойти должен был мужик, ответить, что Клава с ребенком в больнице, и спросить, что ей передать.

На сей раз все вышло так, как доктор прописал. Мужик ответил как положено, хотя, судя по голосу, это был совсем другой мужик, не тот, что десять лет назад. Люба, как условлено, сообщила:

— Передайте, что это Люба из Лутохино звонила. Доехала нормально.

Мужик произнес то, что и ожидала Люба:

— Ладно, передам. У нас тоже все нормально, только Егорка заболел.

Из этого следовало, что на следующий день утром Любе надо было ехать в Сидорове, на станцию, ждать прибытия поезда в 14.20 и отдать железную коробку, упакованную в посылочный ящик, мужику из пятого вагона, который должен спросить: «Не вы клюкву для Егорки передаете?»

Хотя никаких инструкций насчет того, чтоб класть в посылку настоящую клюкву, Люба не получала, она тем не менее решила замаскировать таинственную коробку. Ящик купила тут же, на почте, а три кило клюквы приобрела у тети Кати Корешковой. Коробку, завернутую в старую газету, тайком от бабки положила на дно, выстлала ящик газетами, засыпала клюквой, а потом поскорее, пока тетя Катя нос не сунула, заколотила ящик.

Конечно, ей пришлось на лету сочинить для тети Кати целую мелодраму в духе мексиканских сериалов, рассказать о милой, но несчастной Клаве, ее муже Сергее и их симпатичном сынке Егорке, у которого какая-то непонятная болезнь, а душа клюквы просит. Врать Любаня за последние годы обучилась прекрасно, поэтому доставила старушенции несказанное удовольствие. Почему-то некоторым бабкам ужас как приятно услышать, что кому-то бывает хуже, чем им.

Утречком Люба уселась в рейсовый автобус до Сидорове и теперь дожидалась поезда.

Конечно, поезд опоздал. Но об этом объявили только в 14.30, то есть тогда, когда он должен был уже отправляться из Сидорове. Опоздал он на двадцать пять минут, и среди находившихся на перроне пошли разговоры, что стоянку-де сократят и как успеть влезть в вагон неизвестно.

Тем не менее поезд прибыл, и Люба со своим тяжелым ящиком поспешила к пятому вагону.

— Кто тут с клюквой для Егорки? — зычно рявкнул парень в свитере, стоявший на площадке рядом с проводницей.

— Я, я! — держа ящик под мышкой, замахала рукой Люба. Парень без лишних слов отпихнул пассажиров, уже пытавшихся было сунуться в вагон, и, протолкавшись к Любе, вытянул ее в сторонку.

— Здесь? — спросил он, постучав по крышке ящика.

— Здесь, под клюквой…

— Во нагрузила, чудачка! — усмехнулся парень, оглядываясь назад, где проводница пыталась навести порядок в рядах штурмующих вагон пассажиров.