Но три часа, слава Богу, миновали благополучно. Без двадцати восемь Жека подошел к столбу и пять минут покурил в нервном ожидании. Он никак не понимал, отчего так мудрят эти москвичи, хотя чемоданчик можно было забрать гораздо раньше. Втайне он надеялся, что очередной визитер наконец-то заберет опасный груз.

Ровно без четверти восемь подошел некий не шибко опрятный гражданин, смахивавший на бомжа, и попросил прикурить, а потом быстро и очень трезвым голосом распорядился:

— Сейчас перейдешь на ту сторону, дойдешь до ближайшей остановки и поедешь на троллейбусе «Б» до «Маяковской». Оттуда покатишь на метро до «Речного вокзала». Войдешь в парк Дружбы со стороны Фестивальной улицы и пошагаешь в направлении пруда. Там тебя встретят. Около девяти часов.

Место было для Жеки знакомое. Он хорошо знал, что в тех местах и в девять вечера запросто можно урыть человека, а затем, не привлекая внимания, отправить его под лед, еще не стаявший на прудах. Какие договоренности существовали между его шефом и московскими партнерами — черт его знает! Например, могло быть и такое, чтоб ликвидировать Жеку после передачи «дипломата». Было от чего поволноваться. Но ничего другого не оставалось. Ясно, что эти самые москвичи контролировали его все время с момента встречи на «Октябрьской». Отслеживали, нет ли у него еще каких нежелательных контактов, (не идет ли за ним еще чья-то «наружка». Жека все это понимал и, поглядывая по сторонам, пытался вычислить, кто же его пасет. И когда круг по кольцевой линии описывал, и когда пехом топал от «Парка культуры» в направлении Смоленской площади, и когда три часа без толку шлялся по городу, и когда ехал на троллейбусе «Б». Теперь, в вагоне метро, мчавшемся по направлению к «Речному вокзалу», он тоже пытался угадать, кто из многих десятков пассажиров, сидевших и стоявших в вагоне, за ним приглядывает! Впрочем, могли и из соседнего вагона через стекла — хрен его знает! Кроме того, эти самые топтунчики и топтушки запросто могли меняться. Один «довез» от «Маяковской» до «Динамо», а на «Динамо» влез еще кто-то, который, допустим, сошел на «Войковской». Но мог и один кто-то ехать до самого «Речного».

В троллейбусе он на Любу внимания не обратил. Мало ли кто может выйти на той же остановке. А вот когда она оказалась в метро у колонны, да еще и поглядела на него почти, в упор, хотя и очень быстрым вороватым взглядом, приметил. Тем более что она села в тот же вагон, только через переднюю дверь. Беспокойства особого у него не было. Даже наоборот, порадовался своей проницательности — хвост определил.

Любе надо было выходить пораньше, на «Водном стадионе». Если б Жека вылез где-нибудь на «Аэропорте» или «Соколе», она, наверно, не стала бы за ним гоняться. Всю дорогу у нее в душе шла ожесточенная, хотя и невидимая глазом борьба. Инстинктивная ненависть боролась с разумным рационализмом. Застилающая глаза жажда мести — с трезвой оценкой ситуации.

Разум стремился ее успокоить. Мало ли что когда было. Столько лет прошло, в конце концов. Может, этот мужик, который по молодости-глупости и под пьяную лавочку сотворил с дружками злое похабство, теперь остепенился, завел жену-детишек и нежно их любит, будучи, честным кормильцем-поильцем. И, отомстив ему, Люба осиротит этих самых детишек, овдовит жену, которая, конечно, и знать ничего не знает про то, что ее муж подонком был в молодости.