Глядя на него, Сьюзен чувствовала только ненависть.

– Что ты наделал, Барри? Ты взял ее своим разлагающимся телом, будто грязную проститутку на улице. Думаю, ты догадывался, какова цена такому злодеянию? Что придется сполна заплатить за свое преступление? Единственное, о чем я жалею, что ты, пьяная скотина, не можешь посмотреть мне в глаза и почувствовать тот же страх, что испытывал твой ребенок, когда ты над ним издевался.

Она подняла молоток и, собрав все свои силы, ударила Барри по голове. Словно заводная игрушка, молоток поднимался и опускался десятки раз, пока от Барри Далстона ничего не осталось. Во всяком случае, это кровавое месиво нельзя было больше назвать человеком. Барри Далстон исчез навсегда.

Сьюзен, вся в крови и осколках костей, спокойно вышла из комнаты, тщательно вымылась и переоделась. Потом сделала себе чашку кофе и выкурила сигарету. После чего натянула старое пальто, пошла на угол к телефонной будке и позвонила в полицию.

Дорин наблюдала за ней из окна и чувствовала, как слезы катятся по щекам. Она знала, что сделала ее подруга. И знала, почему она это сделала. Но никто и никогда не узнает истинной причины, – во всяком случае, от нее. Сьюзен защищала своих детей, как делала бы это любая мать.

Когда приехала полиция, дети уже спали – кроме Венди, терпеливо ожидавшей приезда Розель. Она останется у Розель, пока с ее лица не исчезнут все следы насилия и борьбы, и она сможет спокойно смотреть людям в глаза, не боясь, что они догадаются о случившемся.

КНИГА ТРЕТЬЯ

Глава 20

Сьюзен проснулась от взорвавшего тюремную тишину шума: сначала оглушительный стук в дверь, затем крик. Она открыла глаза и увидела, что новая соседка по камере пристально смотрит на нее. Мэтти Эндерби, безукоризненно причесанная, с чистым лицом и аккуратно выщипанными бровями, улыбалась.

– Ну как, получше сегодня? – Голос у нее был с хрипотцой – таким должна обладать какая нибудь порнозвезда: низкий, сексуальный, таящий в себе обещание.

– Отвали, – рявкнула Сьюзен осипшим от сна и сигарет голосом и тут же зашлась в приступе чудовищного кашля.

– Принести тебе чая?

Сьюзен кивнула:

– У меня во рту словно кошки нагадили.

Мэтти с отвращением фыркнула, что весьма развеселило Сьюзен. Она рассмеялась:

– Как я погляжу, ты у нас особа тонкой душевной организации, так что мне придется подстраивать свой базар под тебя. Итак, давай пошевеливайся и притащи мне чаю.

Мэтти вышла из камеры, и Сьюзен села на нары.

Чувствовала она себя отвратительно и выглядела соответственно своему состоянию. Выскользнув из постели, она схватила полотенце и кусок мыла. Затем, взглянув на свое отражение в маленьком зеркале над раковиной, показала себе язык. Фу! Ну и рожа! Ее волосы безжизненными патлами свисали на плечи. Лицо было помятым, подбородок сделался настоящим рассадником угрей и прыщиков, нос шелушился. Только глаза оставались живыми, но это были глаза совершенно незнакомой женщины. Горящие, внимательные, мудрые и тревожные.

В комнату с двумя кружками вошла Мэтти.

Вместо плакатов с голыми мужиками на стенах камеры висели картинки с изображением корзин с фруктами и дамочек в старомодных одеяниях, устраивающих пикники на зеленых, залитых солнцем лужайках. Все это было для нее очень странно. Она привыкла к другой тюремной жизни: жесткой и суровой. В той жизни заключалась хоть какая то логика, какая то цель. Противостоять системе. Стать частью сестринского союза. Отпускать сальные шуточки в адрес мужиков, притворяться, что жутко не хватает секса, хотя на самом деле это было последним, о чем думали женщины, сидя в своих камерах.

Со своей новой соседкой она словно оказалась в совершенно другом мире, в котором люди играют строго по правилам.