Гитель (сердито): У меня вполне работоспособный.

Джерри: Но безработный. Не вечно же тебе будут давать пособие по безработице.

Он просто зубоскалит, плескаясь водой над раковиной, но Гитель вдруг задумалась о будущем, и оно представилось ей таким мрачным, что она старается поскорее отвлечься от этих мыслей.

Гитель: Джерри, когда же кончится эта бешеная гонка?

Джерри: В два тридцать в пятницу, после боя, старушка.

Гитель: В Центральном парке?

Джерри (не слыша ее): И с этой минуты — всецело в твоем распоряжении.

Гитель (грустно): Надолго ли?

Джерри: А?

Гитель: Я говорю, надолго ли?

Джерри: Ничего не слышу. (закрывает кран и идет в комнату, вытирая лицо полотенцем) Что?

Гитель: Я говорю, люблю тебя.

Джерри останавливается, как вкопанный. Долгая пауза.

(наконец опускает глаза) Мне ведь не нужно говорить тебе это, правда? Ты и сам знаешь.

Джерри (мягко): Да.

Гитель: Постараюсь не повторять слишком часто. Так, раза два в неделю.

Джерри: Для меня не может быть слишком часто. У меня от этого нарастают новые мускулы.

Гитель: Может, заболев, я оказала тебе величайшую услугу?

Джерри: Мы бы, наверное, как-нибудь обошлись и без твоей болезни. Величайшая услуга с твоей сторону — поправиться и встать на ноги, Гитель.

Гитель не поднимает глаз. Джерри смотрит на часы, целует ее в щеку и бросается к шкафу.

Гитель (тихо): На сколько процентов?

Джерри (открывая шкаф, хмурится, достает свежую рубашку и, оторвав картонный билетик из прачечной, надевает ее): На все сто.

Гитель: Я не о выздоровлении, я…

Джерри: Я знаю, о чем ты. Что же, по-твоему, когда я сказал, что хочу о тебе заботиться, я установил для себя гарантийный срок в тридцать дней? (застегивая рубашку, идет в кухню, там он гасит газ под кастрюлей с пюре и ставит на плитку тарелку, чтобы согреть ее) Несу завтрак, ты готова?

Гитель: А ты уже ел?

Джерри: Я захвачу с собой бутерброд в контору. Что, если бы ты, скажем, вскочила на ноги и обежала три раза вокруг тарелки, чтобы нагнать аппетит? (останавливается на пороге кухни и ждет)

Гитель (отводя глаза): У меня и так есть аппетит.

Джерри: Понятно. (опять идет в кухню и ставит на поднос тарелку с едой и стакан молока; кладет прибор и бумажную салфетку)

Гитель: Бутерброд — это ерунда, Джерри. Если еще и ты заболеешь, то нам обоим крышка. Забеги куда-нибудь, выпить какао. И пусть положат туда гоголь-моголь.

Джерри: Зачем?

Гитель: До экзамена еще целых два дня, надо же поддержать силы перед этой пыткой.

Джерри (вносит поднос и ставит ей на колени): Обреченный на смерть съел добрый гоголь-моголь и прожил еще тридцать четыре года, Я не собираюсь болеть, детеныш, даже ради того, чтобы ты встала. (запихивает в портфель книги и бумаги со стола; взяв в руки документ с синей прокладкой, медлит и, повернувшись к Гитель спиной, снова перечитывает его)

Гитель: Джерри!

Джерри: Да!

Гитель (с усилием): Не подумай, что я пользуюсь своим положением… Понимаешь, я… я хочу сказать — с тех пор, как ты живешь здесь, я… Обо мне никто не заботился, и это ослабляет мою волю, понимаешь?..

Джерри (взглядывает на нее через плечо и продолжает читать документ. Он как бы сопоставляет ее слова с тем, что там написано): И укрепляет мою.

Гитель: Ты понимаешь, я уже вроде бы привыкла видеть тут твои галстуки. Мне будет очень их недоставать.

Джерри (пауза. Опять словно взвешивает смысл написанного в документе и то, более значительное, что происходит в его душе): Зачем же я сдаю этот экзамен, глупая ты голова? Ради умственной гимнастики, что ли? Я намерен жить здесь, работать здесь, заниматься своим настоящим делом. Я уже закостенел от безделья.