Однажды ранним утром мы с Гунро бежали по узкой дорожке к бассейну, воздух обдавал прохладой наши обнаженные тела, а стены укрывали нас от первых утренних лучей. Внезапно из владений царицы появилась маленькая процессия. Я бежала впереди. Гунро первая увидела кавалькаду, схватила меня за плечо, и мы резко остановились. Мы стояли, запыхавшиеся, пока вестник в сине-белых одеждах и за ним управляющий подходили к нам. Из-за угла медленно показался край белого балдахина, потом тускло вспыхнули бриллианты, появился широкий, с косичками и диадемой парик, в глаза ударила пышность струящихся, переливающихся золотом одежд Вестник остановился напротив нас.

— Склоните головы перед госпожой Обеих Земель, наложницы! — резко приказал он.

Мы покорно опустились на колени в тесном пространстве между стенами, прижавшись лбами к посыпанным песком камням дорожки, и мужчина удалился. Я почувствовала легкое движение воздуха, когда управляющий шел мимо меня, и потом шарканье носильщиков балдахина. Набравшись смелости, я подняла голову.

Изящная женщина под прозрачной кисеей казалась необыкновенно маленькой и хрупкой. Маленькие ножки в сандалиях, что были бы впору десятилетнему ребенку, ступали осторожно и мягко, а прозрачное одеяние окутывало лодыжки такие тонкие, что я могла бы обхватить их одной рукой. Но, взглянув наверх, я с изумлением обнаружила, что эти ножки принадлежат стареющему телу. Живот великой царицы слегка отвис, и, судя по неясным очертаниям, маленькая грудь, терявшаяся в складках платья, тоже потеряла упругость. Длинная шея, увешанная множеством драгоценных камней, была в морщинах; в один миг мой внимательный взгляд охватил ее тщательно накрашенное лицо, на котором явственно виднелись глубокие носогубные складки, подметил, что вокруг глаз веером разбегаются мелкие морщинки, которые черная краска не в силах скрыть от безжалостного, разоблачавшего все эти ухищрения утреннего света. Движения царицы были величественны, на лице застыли высокомерие и отстраненность.

Я снова коснулась лбом камня. Шаги удалились; поднимаясь с колен, я услышала, что к нам быстро приближается кто-то еще. Гунро была уже на ногах. От входа в покои царицы к нам энергичной походкой, размахивая руками, направлялся мужчина с высоко поднятой головой. Сердце едва не выскочило у меня из груди. Это был он, такой красивый, такой сильный, такой славный. С квадратным подбородком и сверкающими черными глазами, с накрашенными хной губами, которые я так жаждала целовать, со стройными бедрами, которые так хотелось ласкать, проникая руками под его короткую юбку. Он торопился, догоняя свою мать, поэтому на нас едва взглянул, и я обрадовалась, потому что не хотела, чтобы он видел меня такой — ненакрашенной, взмокшей от пота после напряженных упражнений, со свалявшимися волосами, прилипшими к голове. Но вдруг он внезапно остановился и обернулся. Мы с Гунро подняли руки и низко поклонились.

— Приветствую тебя, Гунро, — сказал тот самый голос. — Надеюсь, у тебя все хорошо. Как там Банемус? Мы еще не получали от него известий. А ты?

— Нет, мой царевич, — ответила Гунро со своей обычной самоуверенностью. — Но ты же знаешь моего брата. Отправляясь в свою крепость в Куше, он больше будет беспокоиться о довольстве своих людей, чем о том, чтобы диктовать письма во дворец.

Царевич улыбнулся. У него были ровные, ослепительно белые зубы.

— Но так и должно быть, — возразил он.