— Мне следует лучше спать ночью и получать от тебя более оптимистичные задания, — ответила я едко. — Прости, Каха, но я не пришла ни к какому выводу относительно того вопроса, который ты задал мне.

— Хорошо, будем надеяться, что ты запомнила числа, — протянул он. — Прочти их.

Я прочитала усталым голосом. Недвусмысленные, мрачные и бескомпромиссные итоги прочно засели у меня в голове. Когда я закончила, он едва не потирал руки от удовольствия. — Превосходно! — воскликнул он. — Очень хорошо, Ту. Твоя способность к запоминанию поразительна. Ну а теперь неужели у тебя не возникло никаких предположений относительно того, что можно сделать?

Я со вздохом предприняла слабую попытку.

— Фараон может послать в Вавилон или Кефтиу за золотом, чтобы заплатить солдатам, которые могли бы прогнать жрецов, — предложила я. — Или они могли бы отобрать богатства храмов. Еще можно убить жрецов. Можно действовать хитростью, представить все так, будто бог явился говорить с верховным жрецом, выражая свое божественное недовольство и повелевая, чтобы его сын, фараон, был восстановлен в правах как верховный властитель Египта.

Каха иронически фыркнул.

— Ты действительно не так сообразительна, как обычно! — резко отпарировал он. — Все эти способы уже рассматривались и очень тактично предлагались на обсуждение Могучему Быку. Он отреагировал с ужасом и замешательством. Он не будет рисковать, раздражая Амона даже в малейшей степени. Что, если это и есть воля бога — чтобы его служители правили вместо его сына? Что, если цель не оправдает средства и в итоге участь Египта будет еще хуже, чем сейчас? Кроме того, Ту, Рамзес утомлен и напуган. Ему сорок пять лет. Он выиграл три великие битвы, добиваясь, чтобы восточные племена и народы моря не наводнили Египет и не покушались на его богатства. Каждый раз он возвращался в Пи-Рамзес как в обитель безопасности и мира, место, где он может надежно укрыться, исполнив свой долг, и он предпочитает не замечать, что его убежище давно уже превратилось в юдоль упадка и порока. Если в попытке изменить ситуацию он, так сказать, нагадит в этом гнезде и потерпит при этом неудачу, у него не останется больше места, где он мог бы восстановить свои силы, если обстоятельства заставят его снова вступить в войну. По крайней мере, если он закрывает глаза, цепляясь за видимость того, что он все еще правит Египтом, жрецы, конечно, отдают ему все положенные по сану почести, даже если их слова пусты.

— Если бы я была фараоном, я бы рискнула всем во имя возможности восстановить Маат! — горячо перебила я, и Каха рассмеялся.

— Но тебе не сорок пять лет, ты не испугана и не устала от жизни, — возразил он.

Возникло короткое молчание.

— А как насчет сокола-в-гнезде? — поинтересовалась я. — Фараон уже назначил своего преемника? Конечно, сильный сын мог бы сделать все возможное, чтобы убедить отца, что его наследство должно быть надежно защищено.

Каха, казалось, взвешивал слова, прежде чем ответить. Он начал рассеянно вертеть в руках скребок для папируса, обводя взглядом ниши в стенах, беспорядочно забитые свитками. Наконец он посмотрел на меня.

— Рамзес еще не определил наследника, — сказал он. — Царские сыновья рождаются в гареме один за другим. У Рамзеса много наложниц и несколько жен, все они плодовиты. Его очень беспокоит вопрос преемственности, но он не может принять решение. Кто из его многочисленных совершенно законнорожденных сыновей будет достаточно хорош для трона Египта? Жрецы, разумеется, имеют на этот счет собственное мнение и докучают ему своими советами. Рамзес знает, что, если он не примет решение, кровопролитие после его смерти почти неизбежно, потому что его сыновья со своими приспешниками начнут бороться за превосходство.