— Прости меня, Харшира, но мне надо поговорить с тобой, — быстро, чтобы опередить Дисенк, сказала я.

Он выглядел очень усталым. Лицо осунулось, выбритый череп блестел от пота. На нем была только измятая юбка и сандалии. Но если я надеялась застигнуть его врасплох, то я ошиблась. Его взгляд стал колючим, он скользнул по Дисенк, потом вернулся ко мне. Одной рукой он властно указал служанке на пол. Другой сделал мне знак войти. Я подчинилась, и дверь закрылась за мной.

Неудивительно, что свет из его кабинета не проникал ко мне наверх, потому что на моем окне была плетеная занавеска, а в кабинете горела единственная алебастровая лампа, освещавшая только письменный стол. Остальное было в глубокой тени. Харшира рухнул в свое кресло, показав тем самым, что я могу тоже сесть. Я села. Мы сидели друг напротив друга у стола. В его чертах, слабо освещенных снизу и сбоку, было что-то демоническое, темные глаза, глубоко посаженные, казалось, запали еще глубже, из-за того что под ними образовались впадины; громадные щеки не были больше гладкими, пляшущий свет крошечного огонька превратил их в кошмарный пейзаж из постоянно меняющих очертания холмов и долин. Полагаю, я выглядела не лучше. Он некоторое время рассматривал меня, потом вздохнул и, налив вина из кувшина, что был у него под рукой, подвинул бокал ко мне через стол.

— Ты плакала, — сухо сказал он. — Выпей.

Я выпила. Несладкая темно-лиловая жидкость освежала. Она растеклась у меня внутри живым, земным огнем, обволакивая мою печаль, моя боль стала тише. Я поставила бокал на стол, и он сразу наполнил его снова.

— Ты собираешься рассказать мне, что случилось, или вылакаешь мое вино и молча исчезнешь? — сказал он сухо.

Я снова выпила, прежде чем ответить, потом обхватила бокал обеими руками.

— Мне тревожно, Харшира, — начала я, и до меня только после дошло, что я обратилась к большому человеку по имени вместо титула, а он совсем не возражал.

Он застыл, не сводя с меня своих черных глаз.

— Сегодня Каха рассказал мне кое о чем, и это теперь терзает меня. Я не могу поверить. Я не хочу верить! Мне нужно знать, правда это или нет!

Его брови поднялись.

— Что именно?

Я рассказала ему. Хотя от вина в теле чувствовалось приятное расслабление, а язык повиновался мне неохотно, тем не менее я повторила все, что сказал Каха. Числа были все еще у меня в голове, готовые извергнуться изо рта, будто какой-то ужасный, неудобоваримый фрукт.

— Я не ставлю под сомнение эти цифры, — закончила я. — Но беспомощность нашего благого бога — это только мнение Кахи или это действительно часть того, во что превратился Египет? Скажи мне, Харшира, потому что я чувствую себя так, будто умер кто-то, кого я нежно любила!

Он медленно выдохнул и поджал свои толстые губы, потом сложил руки, облокотился о стол.

— Мне жаль, Ту, но все обстоит так, как сказал Каха, — ответил он. — Для тебя это потрясение. Простой народ живет и работает вдалеке от запутанных хитросплетений власти. Представления людей о Египте древние и простые. Без них их дух может ослабнуть, и тогда сам Египет может погибнуть, впасть во власть варварства. Они должны продолжать верить, что фараон сидит на вершине божественной и земной власти и не может поступать неправильно. Однако мы живем в век казнокрадства и алчности, обмана, властолюбия и жестокости.

— Но так не должно быть! — выкрикнула я. — Я прилежно изучала историю и знаю, что это неправильно, это никогда не было правильно! Разве не боятся жрецы мести Маат? Ведь их будут судить, когда их ка покинут тело. Почему Амон позволяет все это?

— Возможно, Амон отказал в своем покровительстве, мягко сказал Харшира.