Я глубоко горевала о наивности своих родителей, о доверчивом неведении селян, которые верили во всемогущество фараона и верили: что бы ни случилось плохого, Могучий Бык все уладит. Разве могло быть так, что его божественное происхождение оказалось неправдой, что он обычный слабый человек, нет, даже слабее других? Я страшилась этой мысли как огня. Меня учили, что священный урей, вздыбленная кобра на двойной короне, может плюнуть ядом в любого, кто попытается причинить вред царю. Почему же Уаджет, владычица заклинании, защитница царей, не заплевала этих продажных жрецов своим праведным ядом? Или Амон лишил ее могущества и сделал беспомощной?

Той ночью я лежала на своей кушетке не в силах уснуть. Мирные тени покоились на стенах моей комнаты. Простыни были прохладными и мягкими. В неподвижном воздухе не слышалось ни звука. Гармония темноты и покоя была полной. Я начала плакать, слезы тихо текли по моему виску на подушку. Я не знала, почему плачу, но мое ка знало. По рассыпавшимся иллюзиям, по разрушенной нежно любимой действительности, чьи цвета и очертания были близки и дороги мне от рождения. Эта действительность была обманом. Или нет? Ведь в прошлом Египта это не было обманом. Наверняка возможно как-то восстановить правду Маат, восстановить могущество и божественность фараона, восстановить праведное поклонение… Я зажала рот обеими руками, слезы потекли быстрее. Милые фантазии моего детства было невозможно восстановить. Они погибли, рассыпались в прах и были унесены прочь сильным ветром слов Кахи. У меня ничего не осталось.

Выплеск эмоций не принес облегчения. Постепенно слезы перестали литься. Я вытерла лицо покрывалом, думая со злостью, как бы переживала Дисенк, если бы узнала, что я стерла ее волшебные мази, которые она так старательно накладывала мне на лицо каждый вечер, и попыталась успокоиться, но не смогла. Мои глаза горели. Тело было напряжено. В конце концов я встала и, завернувшись в полотняный халат поверх ночной сорочки, вышла на галерею.

Дисенк тут же проснулась, потому что, когда я переступала через нее, мой халат коснулся ее лица. Она села.

— Что-то случилось, Ту? — прошептала она без следов дремоты в голосе. — Ты заболела? — Она была прекрасной охранницей.

— Нет! — прошипела я в ответ. — Я не могу уснуть и решила немного побродить возле дома.

— Я пойду с тобой. — Она нащупала на полу свой халат, но я схватила ее за руку:

— Нет! Пожалуйста, Дисенк! Только один раз позволь мне побыть одной. Обещаю, я не буду выходить.

Она начала отрицательно мотать головой еще до того, как я закончила говорить.

— Это запрещено, — сказала она твердо, с тревогой в голосе. — Меня накажут. Возвращайся в постель, и я принесу тебе успокоительное питье.

У меня было чувство, что я пыталась прорваться сквозь папирусовые заросли. Мягкие листы гнулись и поддавались, готовые уступить, но жесткие стебли тут же возвращали их обратно, как только я отпускала руку. Мне хотелось встряхнуть ее. Вместо ответа я повернулась и зашагала прочь по галерее. Она слабо запротестовала, и затем я услышала за спиной ее легкий топоток.

Лестница вела в темноту. Я рассеянно спустилась по ней, прошла мимо пустого стола главного управляющего и оказалась на галерее, которая сворачивала под прямым углом и вела в гостиную. В конце галереи на полированном полу дрожали слабые желтоватые отблески света. Он еще работал в своем кабинете. Не потрудившись сообщить Дисенк о своих намерениях, я подошла к двери и постучала. Она тихо вскрикнула за моей спиной, но было слишком поздно. Дверь открылась.