Изменить размер шрифта - +
Если у меня все получилось, то теперь его злобную физиономию я увижу не раньше чем через неделю, а то и через две. Взбегая наверх по лестнице в свою комнату, я улыбалась.

К тому времени, как на закате вернулся Гуи, Кенна был уже очень слаб. Вторую половину дня я провела, упражняясь в игре на лютне; я была необычайно прилежна и даже попыталась сочинить собственную песню. Я бы предпочла обучаться сложным, чувственным ритмам барабана, но барабанщиками традиционно были мужчины, и Харшира отказал мне в моей просьбе. Пощипывая струны, я чувствовала себя воплощенной добродетелью. Может быть, Кенна и заболеет но моей вине, но разве в душе я не была хорошей девочкой, послушной и трудолюбивой? Уходя, учительница музыки похвалила меня за настойчивость, а Дисенк попросила спеть новую песню еще раз.

Передо мной уже стоял соблазнительный ужин: жареная рыба с пахнущим кориандром луком-пореем и горохом, когда раздался повелительный стук в дверь. Дисенк пошла открывать. Харшира заглянул в комнату и поманил меня.

— Мастер послал за тобой, — сказал он. — Тебе нужно немедленно явиться к нему.

— Что случилось? — спросила я. Мне не нужно было притворяться встревоженной. При виде его мрачного лица меня пронзил страх.

— Поторапливайся! — приказал он, и я встала из-за стола. Он закрыл за мной дверь и зашагал но галерее, где уже сгущались ночные тени.

— Я не успела надеть сандалии, — промямлила я, желая вновь обрести спокойствие, желая услышать его голос, ибо глубоко в душе уже знала, куда мы идем и зачем.

— Это не важно, — громыхнул он через плечо.

Оказавшись у подножия лестницы, мы прошли прямо к одной из дверей напротив нее. Харшира открыл дверь, указав жестом, что я должна войти, потом закрыл ее. Он не последовал за мной.

Первое, что меня поразило, было зловоние: омерзительные, первобытные, удушающие миазмы рвотных масс и фекалий, запах ужаса и смерти. Я задохнулась и остановилась на миг, заставляя себя привыкнуть к запаху. Я бывала с матерью в зловонных лачугах больных, но здесь это было иначе. Здесь ужас был осязаемый, он заползал в меня, смешиваясь с запахами тела и легким дымом от полудюжины горевших ламп. С ужасом я тоже попыталась справиться, усилием воли загоняя его подальше и осматриваясь.

Комната была такого же размера, как моя, но казалась очень тесной. На полу валялась груда грязных простыней. Рядом стоял большой таз с грязной водой, в котором плавала тряпка. Двое рабов бесшумно суетились вокруг дивана посреди комнаты, осторожно расправляя свежие простыни под лежавшим там человеком, очертания его едва угадывались в полутьме. Гуи сидел на низкой скамеечке спиной ко мне, и меня поразило, что на нем не было ничего, кроме простой набедренной повязки. Его неубранные белые волосы растрепались по спине, на коже блестели струйки пота. Стол рядом с ним был заставлен банками и склянками.

В дальнем углу стоял, раскачиваясь, жрец, тусклый желтый свет скользил по бритому черепу. В вытянутой руке жрец держал курильницу. Безукоризненная белизна ленты, что лежала на его безволосой груди, и тончайший лен его юбки казались совершенно неуместными среди царившего вокруг беспорядка. Жрец нараспев читал молитву, и его монотонный голос наконец вывел меня из глубокого оцепенения.

— Я знаю, что заклинания, сплетенные всемогущим, чтобы развеять чары бога… наказать обвинителя, хозяина тех… кто позволил разложению проникнуть в мою плоть… — Его глаза были закрыты.

Клубы фимиама лениво колыхались в воздухе, но его аромат заглушался зловонием.

Слова били по мне, как тяжелые молоты. Это сделала я. Все это чудовищное действо происходит всецело но моей вине. Я была тем обвинителем, тем, кто позволил разложению проникнуть в ранимую плоть Кенны.

— Голова, плечи, тело, руки, ноги… — продолжал перечислять жрец пораженные члены, пытаясь обязать богов исцелить слугу Гуи.

Быстрый переход