Вдоль стен вплотную стояли разной величины сундуки с одеждой и туалетные ящички, но мое внимание привлекла груда грязных тарелок и чашек, наваленных на одном из столиков. Гуи указал пальцем, и я медленно подошла к столику. В неумолимом свете дня Гуи выглядел осунувшимся, красные глаза припухли, и под ними залегли темные круги, но взгляд оставался проницательным.

— Я только что потерял верного друга и преданного слугу, — начал он без предисловия. — Здесь ты видишь то, чем он пользовался сегодня. Пища, которую он не доел, была отправлена обратно в кухню и скормлена кошкам слуг. Кошки чувствуют себя очень даже живыми. Этим утром он пил козье молоко в присутствии одного из моих поваров, с которым он говорил некоторое время. Повар тоже пил молоко с этой же дойки. И он тоже чувствует себя очень даже живым. Вода, которую пьют слуги для утоления жажды, стоит в огромных бутылях по всему дому. Ни один из слуг, кроме Кенны, не занемог даже слегка. Остается только пиво.

Он взял чашку со стола, и, холодея от дурного предчувствия, я узнала ее. Внутри засохли следы пены. Я не хотела прикасаться к ней, по Гуи насильно вручил ее мне.

— Слуги набирают пиво из запечатанных кувшинов, доставляемых прямо из моей пивоварни, — продолжал он ровным голосом. — За его раздачу отвечает помощник главного управляющего. Из одного кувшина пили вчера семеро слуг, и одна из чашек была набрана для Кенны, в то время как он работал в комнате вместе с тобой. Загляни в чашку, Ту.

Нехотя я послушалась. На дне чашки виднелся темный и липкий, пахнущий гнилью осадок. Я невольно отпрянула.

— Ты узнаешь этот запах? — давил дальше Гуи.

Я покачала головой, передавая ему чашку и убирая руки за спину.

— Это яблоко любви, — сказал Гуи. — Кенну отравил кто-то очень наивный и глупый, кто-то, кто, возможно, не знал, что, смешиваясь с алкоголем, яблоко любви действует в два раза быстрее, кто-то, кто думал, что к тому времени, как Кенна заболеет, все доказательства того, что он был отравлен, исчезнут сами собой. «Горькое» — так он сказал. Я не удивлен. Действительно горькое. Горькое для него, горькое для меня. — Он жестко взял меня за подбородок, приподнял мою голову, и мне пришлось встретиться взглядом с его горящими глазами. — У Кенны был враг, — сказал он тем же ровным, безжизненным голосом, но в его глазах горел красный огонь гнева и утраты. — Его было нелегко любить, но все же он много значил для меня, и его сердце принадлежало мне. Он вечно ворчал, но никому не причинял зла. Кто не понял этого?

Я ничего не ответила. Я не могла говорить. Его пальцы безжалостно вонзались в мой подбородок, и я понимала, что он раскрыл меня. Это был конец. Конец моей работе с ним, моему радостному пребыванию в этом доме, может быть, даже конец самой моей жизни, но, несмотря ни на что, я не хотела признавать своей вины. Я не хотела, чтобы Кенна умер. Я не была убийцей. Я дрожала и ждала приговора. Потом Гуи отпустил меня так резко, что я отшатнулась назад.

— Отправляйся в свою комнату, — сказал он холодно и спокойно. — Пока мы будем оплакивать Кенну, здесь не будет ни музыки, ни празднеств, и работать вместе мы будем только в случаях крайней необходимости. Ты выглядишь очень усталой. Ложись спать, и пусть боги пошлют тебе хороший сон.