— По-прежнему сходишь с ума по этой бабе?

— По-прежнему.

— Тебе надо играть ва-банк, Марес.

— Ничего не выйдет, не настаивай.

— Все будет отлично. Поверь мне, доходяга, — про­цедил он сквозь зубы.

Незнакомец говорил на южный манер, не очень разборчиво, но как-то мягко, вкрадчиво, чуть хрипло­вато.

— Положись на меня, парень. Я поговорю с ней, и она вернется в твои объятья, будь я проклят.

— Ты хочешь, чтобы я познакомил тебя с Нор­мой?

— Необязательно. Я сам с ней познакомлюсь и за­молвлю за тебя словечко.

— Ты спятил.

— Точно. Все равно надо попробовать. Чего тебе те­рять? Нет в мире бабы, которую нельзя пару раз трах­нуть, особенно если не жалеть усилий и если действи­тельно хочешь ее больше всего на свете. Но прежде чем сделаться ее любовником, нужно стать ей другом, чтобы она тебе доверяла...

— Да она видеть меня не хочет.

— Я пойду вместо тебя. Ты что, до сих пор ничего не понял?

— Я даже не знаю, как тебя зовут.

— Я тоже. Пока. — По его лицу расплылась притор­ная улыбка, он слегка теребил снятой перчаткой поля шляпы. — Давай вместе прикинем. Кем я могу быть? Например, другом твоего вшивого детства, неким Фанекой. Помнишь его?

— Во сне я ничего не помню. — Его мысли пута­лись. — Это ведь сон, верно?

— Тебе виднее.

— Не морочь мне голову.

— Я, — произнес элегантный незнакомец, — тот са­мый сопливый пацан по имени Фанека, чарнего, твой дружок, который однажды ушел из нашего квартала в поисках счастья, но так ничего и не нашел... Неужто позабыл, доходяга? Вы же все время болтались вместе. Двое оборванных мальчишек, вечно голодных, кото­рые слушали свист послевоенного ветра в электричес­ких проводах на верхушке горы Кармело, сидя в зарос­лях дрока и мечтая о дальних странах.

— Да, да, я помню.

— Отлично. Ну, так как тебе мой план? Ты же знаешь, что Норма неравнодушна к чарнего. Вспомни хотя бы то маленькое приключение с чистильщиком обуви и то другое, с официантом...

— Понимаю, к чему ты клонишь. Ничего не выйдет.

— Положись на меня, жалкий ты каталонец.

В коридоре за спиной незнакомца царила непро­глядная тьма, в которой смутно брезжил водянистый отблеск висящего там зеркала или, быть может, то был отблеск его далекого детства, дремлющего в самой глу­бине сна, в неподвижной воде пруда в саду на Вилле Валенти, когда они, озорные мальчишки, перелезали через высокую кованую ограду и набивали карманы бронзовыми листьями эвкалиптов... Сейчас он мог раз­глядеть незнакомца в профиль: его насмешливую улыбку, волосы, черные, как антрацит, и хитрый глаз, зеленый, как виноградина. Вот уж тип так тип. И идея его была полным бредом.

— Ни за что. Убирайся! — воскликнул Марес и швырнул ему в голову будильник. Чарнего исчез, Ма­рес резко перевернулся на спину и с головой накрыл­ся простыней.

9

— Слышишь, Кушот, я опять вчера видел этот кош­мар, — сказал Марес. — Мне снилось, что я вошел к се­бе в комнату и звал самого себя по имени. Это точно был я, но я себя не узнавал. Я лежал в постели и одно­временно стоял на пороге спальни, разодетый как сутенер. Такой тип, просто сдохнуть можно. Зализан­ные черные волосы, зеленые глаза, бакенбарды — на­стоящий сукин сын. Какой-то паяц киношный, чест­ное слово. Обозвал меня рогоносцем.