— Здорово, рогоносец, — сказал он сам себе, — проходи, не задерживайся.

Он вошел в спальню, стараясь не смотреть на зер­кало, пошарил вокруг глазами и случайно увидел па­рик на ночном столике. Этот парик он купил больше года назад и надел его всего один раз, когда клянчил мелочь у прохожих. Выброшенные деньги. Он присте­гивал его к своим жидким волосам четырьмя зажима­ми. Иногда, сидя дома по вечерам, он надевал его и тщетно пытался привыкнуть к новому образу: с трудом узнавая себя в незнакомце с черной шевелюрой, отра­зившемся в зеркале, он только больше обычного при­нимался болтать сам с собой. Дополнением к парику была черная бархатная повязка на левый глаз, которую он носил в самом начале своей карьеры нищего музы­канта, чтобы его не узнавали.

Он отправился на кухню, достал из холодильника баночку спаржи, выложил содержимое на тарелку, по­лил уксусом и отнес тарелку в гостиную. Но, чтобы спокойно приступить к ужину, он решил покончить с дневными заботами и принялся складывать в ванной свои живописные лохмотья. Вешая старые фланеле­вые штаны, он заметил, как в складке что-то блеснуло. Это оказалась зеленая линза сеньоры Гризельды.

Он не спеша осмотрел ее, склонившись в ванной перед зеркалом. Эта крохотная линза была самой хрупкой и ничтожной вещицей, которую он когда-ли­бо видел. Она не меняла очертаний окружающего ми­ра и даже не окрашивала его в свой зеленоватый цвет.

— Ишь ты! Да она без диоптрий, — воскликнул Ма­рес, оглядывая сквозь линзу ванную комнату. — Толсту­ха Гризельда носит зеленые линзы из кокетства. Ниче­го себе каприз — менять цвет глаз!

Он попробовал вставить зеленую линзу в правый глаз, чуть надавил на нее пальцем и снова глянул в зер­кало.

— Великолепно, — сказал он, чуть шепелявя на андалусский манер, как Фанека. — Колоссально. Один глаз зеленый, другой коричневый.

Глаз под линзой немного жгло, но мягкое зеленое мерцание очаровало Мареса. Он приблизился вплот­ную к зеркалу и пристально вгляделся в зеленый глаз, прикрыв на мгновение другой, без линзы.

— Закрой его повязкой, и родная мать тебя не узна­ет. Слушай, а что, если сыграть маленькую шутку с тол­стухой Гризельдой? — спросил он сам себя и, заметно оживившись, секунду подождал ответа двойника в зер­кале. — Великолепно, приятель. А не слишком ли ты пьян, чтобы шляться туда-сюда и дурить бедную вдовушку?.. Ладно, ладно, посмеемся вместе и вернем ей линзу. По рукам? Ну, то-то.

Он надел кучерявый парик, закрыл правый глаз черной повязкой, в левый вставил линзу и проделал ловкий фокус, который подсмотрел в далеком детстве, в уборной эстрадных актеров, приятелей матери: ос­торожно засунул в нос и рот ватные тампоны, изме­нившие черты лица до неузнаваемости. Черным ка­рандашом он нарисовал высокие тонкие брови, и вид у него стал какой-то ироничный и заносчивый. Черная повязка делала лицо более вытянутым и придавала ему очень смышленое выражение. Он достал старый ко­ричневый костюм в полоску с двубортным пиджаком, шелковую розовую рубашку — ту, что была на нем в тот день, когда Норма его бросила, и которую он так ни­когда больше не надевал, — и яркий гранатовый гал­стук Гордо выпрямившись, он замер в профиль перед зеркалом в шкафу и, скосив глаза, встретился взглядом с угловатым и довольно внушительным типом, выше его ростом, более худощавым, чем он, и чрезвычайно самоуверенным. Он взял ручку, нашел папку, сунул в нее несколько чистых листов бумаги и брошюру с ан­кетой, вынутой из почтового ящика, вышел из кварти­ры и захлопнул за собой дверь.

13

Вдова открыла ему дверь.