13

Вдова открыла ему дверь. На ней был облегающий черный с желтыми цветами халат, в руках — баночка йогурта и ложка.

Марес наклонил голову, повернувшись вполоборо­та, его зеленый пижонский глаз поглядывал на вдову пристально и лукаво. Он заговорил чужим, чуть хрип­ловатым голосом.

— Вечер добрый, — начал он. — Простите за беспо­койство, сеньора. Не будете ли вы столь милы и любез­ны ответить мне на пару вопросов. Я, видите ли, прово­жу опрос населения.

— Опрос? А я здесь при чем?

— Вас, сеньора, выбрали из тысячи человек.

— Да что вы говорите!... А для чего это?

— Это специальный опрос, его проводит Женералитат.

Польщенная сеньора Гризельда улыбнулась.

— Женералитат? Но... в такое время...

— Да, я немного припозднился. — Он открыл папку с брошюрами и чистыми листами бумаги. — Это очень быстро.

— Надо же! И о чем вы собираетесь меня спраши­вать?

— Сию минуту, сейчас все вам объясню. Только один вопросик, я запишу ответ — и все. По телевизору будут показывать. — Он вертел в руках авторучку, гото­вясь записывать. — Но сперва скажите, сеньора, как вас зовут, сделайте любезность.

— Гризельда Рамос Жиль, — ответила она, слизывая с ложечки остатки йогурта. — Так вы говорите, по теле­визору покажут?

— Возраст?

— Тридцать семь лет.

Записывая ответы, Марес прохаживался по коридо­ру, обращая к ней свой величественный профиль. Он двигался неторопливо и мягко, осторожно наблюдая, какое впечатление производит весь этот спектакль на толстуху-соседку. Прислонясь к дверному косяку, сень­ора Гризельда по-прежнему стояла на пороге и кокет­ливо похлопывала ложечкой по своим полным розо­вым губкам. Украдкой Марес уловил в глазах вдовы мечтательную теплую искорку, когда та с робким лю­бопытством поглядывала на его черную повязку. Было очевидно, что она совершенно его не узнавала.

— Семейное положение?

— Вдова.

На его губах появилась лукавая улыбка.

— Черт меня подери, неужто у вас никого нет?

Сеньора Гризельда захихикала.

— А какое вам дело, бесстыдник! Продолжайте, про­должайте!

— Такая женщина, как вы, не может быть одинока. Точно вам говорю.

— Никто не должен быть одинок, разве нет?

— Точно.

— Ах, не могу видеть, как вы все это пишете стоя. Мо­жет, пройдете? За столом в гостиной вам будет удобнее.

— Нет, спасибо, уже немного осталось. Так, скажи­те-ка мне...

Он нашарил в папке анкету с вопросами про сарди­ны в масле, пробежал ее глазами, но ничего подходя­щего не нашел. Тут он вспомнил, что сеньора Гризель­да была весьма неравнодушна к каталонскому нацио­нальному вопросу.

— Ага, вот отличный вопросик, сеньора. Поддержи­ваете ли вы инициативу каталонского парламента о немедленном обсуждении вопроса о том, что Жозепа Каррераса следует называть отныне звездой не ис­панской, а исключительно каталонской оперы?

Остолбеневшая сеньора Гризельда не мигая гляде­ла на самозванца.

— Подумайте как следует, прежде чем ответить, — настаивал он.

— Мне и думать нечего. Я с этим совершенно со­гласна. Мало того, я считаю, что и Каррерас, и Кабалье должны петь свои арии по-каталонски. И оперы пусть переведут. Будет очень красиво, правда?

— Я не знаю, сеньора. Я только исполняю свои обя­занности. — Он захлопнул папку и подарил вдове пле­нительную улыбку. — Спасибочки. Не смею вас больше беспокоить.

— И это все? Какое же это беспокойство? Спраши­вайте, спрашивайте все что хотите.