| Наверное, мы все ощущали подобное. Так за что же нам зацепиться? Где поставить якорь, чтобы не уплыть в этом мир бреда, мир без ориентиров и самоиндификации… стоп, самоиндификация. Я помню себя. Я осознаю себя. Я - Василий Громов, адмирал, начальник экспедиции, мне где-то под пятьдесят, у меня начинают расти седые волосы. У меня есть дочка Ленка и паренёк, который, наверное, когда-нибудь назовёт меня тоже батей. Это… истина? Или мне это тоже казалось? Так у меня есть обязательства. Я должен вывести своих людей из этой ловушки. Какие-то то две сотни метров по улице. Триста шагов до состава. Сесть на поезд и тронуться в путь, впредь прислушиваясь к полезным советам союзников. Я перевесил автомат через плечо, взял Артёма и Салавата под локти. - Взяли Алфёрова и Брусова под руки! - Какого Брусова? Батя, доктор остался в составе, - тут же заспорил Артём. - Заткнись, придурок, - обронил Брусов. - Я тут. - Так, замолчите. Закройте все глаза. Я поведу всех обратно к составу. Если что-то услышите, хоть что-то отменяющее приказ - это бред. Ясно? Все сейчас вокруг - бред. - Василий Александрович, я не хочу стрелять в Богдана, - тут же сказал почему-то Алфёров. Осознав, что объяснения бессмысленны, я молча потянул всех к обратной дороге. Как маленький мул, тянущий огромную тележку, потащил за собой четверых упирающихся мужиков. Они периодически менялись ролями. Противился то один, то другой, пытались спорить и доказывать, что идём мы не туда, а совсем в обратном направлении. И я мог им верить, а мог и не верить. В любом случае, если даже я ошибался, то передоверить возвращение кому-то другому я не мог. Это как борьба с самим собой, с собственными комплексами и недостатками. Можно указывать на другого, подмечать все его слабости, но сам ты от этого сильнее не становишься. Потому приходиться работать лишь над собой. Больше нет никого! Сотня метров, другая. От состава послышались выстрелы. Видимо, наши люди принялись стрелять по нам. Я не хотел открывать глаза, чтобы не потерять внутренний ориентир. Мы же повернулись ровно на сто восемьдесят градусов, а значит идём ровно обратно. И это, пожалуй, единственная истина из оставшихся. Открой я глаза и может оказаться, что иду в совсем другом направлении. Мозг собьётся и примется мне доказывать, что я не прав, отбирая последний внутренний ориентир. - Не стрелять!!! - закричал я в надежде, что мой голос услышат и поймут хотя бы треть стрелков. - А чего ты кричишь? Представь, что сейчас могут видеть они? - обронил Брусов. - Ты веди нас, веди. Я анализирую картину мира и прихожу к выводу, что вижу и слышу совсем не то, что остальные. Но я не могу доказывать, не будучи уверенным в своей правоте… Он заговорил без остановки, фактически подтверждая мне мои же выводы. Показалось, что это не Брусов говорит, а очередной бред воспроизводит мне мои же мысли. - Мать вашу, вы совсем охренели?! В БАТЮ, СТРЕЛЯТЬ?! - закричал я народу туда, откуда слышались выстрелы. Пули свистели над головой. Упасть бы и ползти, крича вновь и вновь, но, кажется, что это тоже бред… они могут и не стрелять. Вероятность примерно пятьдесят на пятьдесят. Рискуя получить огнестрельное, мы продолжали идти на свой страх и риск. Думаю, ребята простят мне те шишки, которые мы заработали, когда все впятером врезались лбами в розовый вагон. * * * В эту ночь не спалось. |
