Рик сомневался, хватит ли у него духа продолжать переписку. Он мог бы простить зло, которое отец причинил ему самому, но не то, которое Такер сделал его матери.

— Он разрушил ее жизнь, — повторял Рики. — Она так и не вышла во второй раз замуж. Мне она все пела песенку: «Я и моя тень» — печальная такая песенка про одиночество. А потом она заболела раком, и, когда врач сказал, что ей осталось недолго, я заплакал, а мама снова запела эту песенку. Вот и вся ее жизнь.

Третьей жене Такера — я навестил ее весной в Помпано-Бич — тоже нелегко примириться с тем, что «ее жизнь разрушена». Маленькая, хрупкая женщина, семидесяти с лишним лет, она прошла уже через несколько серьезных операций, и одинокая жизнь в большом доме дается ей нелегко.

— Теперь, когда Форреста тут нет, некому починить, если что-то сломается, — говорит она и беспомощно оглядывает комнату, где ее муж возился с музыкальными инструментами.

И, словно спеша укрыться от настоящего в прошлом, показывает мне фотографию, сделанную вскоре после ее знакомства с Такером. Симпатичная на вид парочка, стоят близко-близко, держась за руки. На Такере красная рубашка с галстуком, волосы аккуратно зачесаны.

— Боже, какой же он был красавец, — вздыхает она.

Она задумчиво вертит в руках фотографию.

— Столько лет я ждала его, — говорит старая женщина, провожая меня к двери и смахивая с глаз слезы. — Ждала и думала: остаток жизни мы проведем вместе. Что же мне теперь делать?

На последней нашей встрече в тюрьме Такер показался мне совсем хрупким, больным. Лицо как-то обвисло, руки дрожали. В заключении он перенес уже несколько ударов, и кардиолог предупредил: тромб в любой момент может перекрыть доступ кислорода в мозг. Дочь Такера так прямо и сказала мне:

— Он умрет в тюрьме.

— Все меня держат за умника, — говорил мне Такер, — но по жизни я не так уж умен, иначе не стал бы проделывать такие штуки.

В самом деле, чего он добился? Привлек к себе ненадолго внимание, но улеглась суета, вызванная арестом «преступника из прошлого», и про него все забыли.

— Умру — никто и не вспомнит. — Голос Такера понижается почти до шепота. — Лучше бы нашел себе нормальную профессию, например занялся бы всерьез музыкой. Как жаль, что я не работал, не содержал семью. И о многом другом можно было бы пожалеть, но что теперь толку. Лежишь ночью на койке и думаешь: что упустил в жизни, кем стал, а кем мог бы стать. Сплошные разочарования.

Жена сообщила Такеру, что собирается продать коттедж и переехать в дом престарелых, где у нее будет компания. Они регулярно разговаривают по телефону, однако навещать его жена не может — здоровье не позволяет.

— Что меня больше всего мучает — это то, что я испортил ей жизнь, — признается он.

На прощание он вытащил из заднего кармана брюк листок бумаги и протянул мне.

— Составил для вас прошлой ночью.

Это был аккуратно написанный печатными буквами список всех побегов Такера. Завершал список № 19 (а всего побегов было восемнадцать). Против этого запасного номера пока оставался пробел. Подошел охранник с инвалидной коляской, но Такер взмахом руки отослал его прочь.

— Обойдемся без колесницы!

Медленно, согнувшись, он поднялся с кресла, оперся рукой о стену. Охранник встал рядом с ним, и старик, шаркая, побрел в свою камеру.

Январь 2003

Ворующий время

Почему Рики Хендерсон не уходит

Летним вечером Рики Хендерсон, один из самых известных бейсболистов в истории этого вида спорта, знаменитый своим умением «воровать базы», поднялся со скамейки запасных, одергивая свитер, — «прихорашиваясь», как называли эту его привычку игроки; машинальный жест перед игрой еще с тех пор, как он новобранцем играл за оклендскую «А» в 1979-м.