Дверь отворилась, и появилась огромная фигура Томпсона, казавшаяся еще крупнее в белой тюремной робе. Охранник снял с него кандалы, Томпсон подался вперед, и я смог разглядеть его лицо, заросшее бородой, как у отшельника. Волосы, падавшие ему на плечи, были расчесаны на пробор по моде 70-х, когда он впервые сел за убийство.

Когда Томпсон подошел поближе, я разглядел под лохмами седеющих волос его ярко-голубые глаза. Он сел и взял телефонную трубку.

— Как добрались? — любезно спросил он.

Голос его был мягок и вежлив. Мне было интересно, почему он покинул Братство. Томпсон ответил, что принял это решение после споров о том, следует ли убивать отца Стивена Барнса.

— Я спорил с ними изо дня в день, — рассказывал он. — Все повторял: «Мы же воины! Мы не воюем с детьми. Мы не убиваем стариков, чьих-то отцов и матерей». Но я проиграл, и они убили его, устроили показательную казнь. А потом еще и Хикки, которая вовсе ни при чем, просто знала, где Прайс раздобыл оружие. Тогда я ушел. Я им сказал: «Это дело вышло из-под контроля». — Томпсон наклонился к самому окошечку, дыхание его облачком легло на пластик. — Я и сейчас готов подраться с кем угодно, один на один, лицом к лицу. Так устроен мир, в котором я живу. Но я не хотел убивать людей снаружи, из вашего мира.

— А что изначально привело вас в Братство? — спросил я.

Томпсон надолго замолчал.

— Хороший вопрос, — проговорил он после паузы.

Он начал перечислять: чувство принадлежности, защищенности. Но главным для него стало пьянящее ощущение своей силы.

— Я был наивен, я считал всех нас доблестными воинами, — сказал Томпсон.

В 1980-е годы он попытался изменить политику Братства.

— Я думал, что если мы станем более организованными, так и кровищи будет литься поменьше. Думал, прекратятся бессмысленные убийства. Я был глуп, избавиться от насилия не удастся никогда и никому. Иерархия только сделала Братство еще более жестоким.

Во время разговора Томпсон неоднократно цитировал философов, в особенности Ницше, чей «истинный гений», как он позднее писал мне в письме, «банда часто трактует неверно». Что-то не сходилось: как было совместить этого интеллектуала с убийцей, который, по его же собственному признанию, как-то раз в один день зарезал или помог зарезать шестнадцать заключенных?

При встрече я спросил его насчет боевой подготовки, и Томпсон, вытянув руку, стал чуть ли не академически излагать мне, как нанести ранения, которые наверняка окажутся смертельными:

— Вот здесь, справа от сердца, аорта, или вот так в шею, или в спину в этом месте — попадете в позвоночник. — Короткие, резкие движения рукой, будто колбасу резал. — Я просидел в тюрьме без малого тридцать лет, и свобода мне не светит. Я человек опасный. Не сказал бы, что я люблю насилие, но в драке я по-прежнему хорош.

Томпсон сказал, что старается держаться подальше от других заключенных.

— Я почти не выхожу во двор. Это небезопасно.

Он общался только с охранниками, потому что заключенные могли его узнать.

— По здешним меркам я хуже педофила и детоубийцы: дезертировал из Братства.

С ним уже несколько раз пытались расправиться даже в специально охраняемом блоке. Однажды подослали «крота», который попытался его зарезать.

— Понимаете, — продолжал Томпсон, — Арийское братство не сводится только к идее превосходства белого человека.