Как-то раз Уиллингэм предложил своей приятельнице просидеть целый день в кухне, никуда не выходя, чтобы хотя бы отчасти почувствовать на своей шкуре положение заключенного в тюрьме, но Элизабет все время уклонялась от этого сомнительного удовольствия. Теперь она была полностью парализована.

Из реанимации Элизабет попыталась связаться с Уиллингэмом, но ей это не удалось. Позднее дочь прочла ей письмо Уиллингэма: он прощался с ней и напоследок пытался высказать, как много она значила для него. Он даже стихи написал: «Хочешь узреть красоту, какой никогда не видала? Закрой глаза, открой свой разум, и мы начнем все сначала».

Джилберт провела несколько лет в больнице, и постепенно врачам удалось восстановить подвижность в руках и в теле выше пояса. Она говорила:

— Я думала, что пытаюсь спасти Уиллингэма, но в итоге он спас меня, он дал мне силы перенести все это. Наступит время, когда я снова смогу ходить, и я знаю: это все потому, что Уиллингэм подал мне пример мужества.

Уиллингэм заказал последний обед и в четыре часа дня 17 февраля всласть поел: три свиных ребрышка-барбекю, две порции луковых колец, жареная окра, три говяжьи энчилады с сыром и два куска лимонного пирога с кремом. Ему уже сообщили, что в последней отсрочке губернатор Перри отказал. (Представитель губернатора заявил: «Губернатор принял решение, основываясь на фактической стороне дела».) Родители Уиллингэма не могли сдержать слез.

— Не грусти, мамочка, — сказал Уиллингэм. — Еще пятьдесят пять минут, и я буду свободен. Отправлюсь к моим деткам.

Прежде он признавался родителям, что в одной важной детали насчет пожара он солгал: он так и не проник в детскую. «Я не хотел, чтобы люди считали меня трусом», — пояснил он. Херст хорошо понимал его.

— Люди, не пережившие пожар, обычно не понимают, почему те, кто смог спастись сам, не помогли другим, — говорил он мне. — Эти люди просто никогда не имели дела с огнем.

Охранник сказал Уиллингэму, что время пришло. Заключенный лег: он не желал сам идти на казнь или как-то участвовать в этом процессе, так что его пришлось перенести в камеру в два с половиной метра на три. Стены камеры были окрашены в зеленый цвет, в центре, где раньше красовался электрический стул, теперь стояла накрытая простыней каталка. Охранники уложили Уиллингэма на каталку, пристегнули его кожаными ремнями, затянули пряжки на груди, руках и ногах. Каждый выполнял одну определенную функцию, чтобы ответственность за прекращение чужой жизни ложилась на всех.

Уиллингэм попросил родных уйти из коридора и не смотреть на казнь, но с каталки ему было видно, что Стейси осталась и наблюдает. Охранник нажал на пульт, и в вены приговоренного потек барбитурат-пентотал (содиум-тиопентал). Затем ввели другое лекарство, панкуроний-бромид — он парализует диафрагму и тем самым отключает дыхание. И наконец третье — хлористый калий, от которого в 6.20 вечера сердце Уиллингэма остановилось. В свидетельстве о смерти причина была названа честно: «Умерщвление».

Когда смерть была установлена, родителям Уиллингэма впервые за десять с лишним лет разрешили дотронуться до тела сына, поцеловать его. Следуя указаниям покойного, они его кремировали и втайне рассыпали часть праха над могилами его детей. Он завещал родителям: «Пожалуйста, не переставайте бороться за мое оправдание».

В декабре 2004 года посыпались вопросы по поводу обоснованности вынесенного Уиллингэму приговора. Корреспонденты чикагской «Трибюн», Морис Поссли и Стив Миллз, опубликовали серию статей об изъянах следственной экспертизы, а узнав о существовании отчета Херста, обратились к трем другим экспертам по поджогам (среди них был и Джон Лентини) с просьбой в очередной раз перепроверить результаты следствия. Все три эксперта согласились с выводами Херста.

Два года спустя проект «Невинность» поручил Лентини и еще троим признанным специалистам провести независимое расследование дела Уиллингэма.