— Все забыто, лорд Тривейн, — отвечал Айан дружеским тоном. — Вами руководила неосведомленность.

Алекс улыбнулся углом рта, впервые за долгое время.

— Я должен был догадаться, что вы брат Элисии: у вас в характере много общего.

— Вот как? — Айан посмотрел на него с сомнением, неуверенный, принимать ли высказывание зятя за комплимент. — Нас обоих частенько упрекали в упрямстве и своеволии.

— Могу подтвердить и то и другое. Но я слишком долго удерживаю вас вдали от Луизы. Боюсь, она станет проявлять нетерпение. — С улыбкой в глазах он наблюдал, как вспыхнуло лицо Айана. — Разумеется, прошу вас обоих считать себя моими гостями. Мой дом — ваш дом. — Это прозвучало скорее как команда, чем приглашение. Айан иронически отметил это про себя, с радостью принимая приглашение от своего имени и от имени девушки.

— Благодарю вас, лорд Тривейн, я…

— Алекс, — произнес маркиз, неожиданно улыбаясь. И улыбка изменила его суровые черты, растопив ледяное равнодушие, как солнце свежевыпавший снег. — Какие могут быть церемонии между назваными братьями!

— Хорошо, Алекс, — улыбнулся в ответ Айан. — Мне необходимо вернуться с рапортом на корабль, но я был бы спокоен, зная, что о Луизе позаботятся в мое отсутствие.

— Она будет желанной гостьей в этом доме столько, сколько ей захочется. И не заставляйте ее дольше ждать, — посоветовал Алекс, уловив нетерпеливый взгляд, брошенный Айаном на дверь.

Оставшись один, Алекс налил себе большую рюмку коньяку, отхлебнул как следует и долил снова. Он уставился на закрытую дверь невидящими глазами, позволяя мыслям свободно бродить как Бог на душу положит. Затем он уселся в одно из глубоких кресел алой кожи с тонкой сигарой в одной руке и рюмкой коньяку — в другой. Откинувшись на мягкую спинку и прищурив глаза, так что тяжелые веки почти скрыли их сверкающее золото, он размышлял, и странная улыбка время от времени изгибала его четко очерченные губы.

Здесь даже боги обретали рай.

Блэкморов похоронили по-христиански, причем викарию пришлось немало потрудиться, чтобы сочинить похоронную речь, которая бы всех устраивала. Хвалить их он не мог, прославлять их добродетели было бы кощунством и обрушило бы на его голову кучу упреков со стороны деревенских жителей, а вместе с тем не мог же он стоять перед ликом Господа и проклинать покойных, клеймить как грешников, хотя они, конечно, были ими, но ведь Господь великодушен не в пример жителям деревни.

В конце концов викарий произнес потрясающую проповедь о грехе алчности, о пороке и его обязательном посрамлении, примером чего были покойные, провожаемые ныне в последний путь, а также те, кто ступит на сию греховную стезю. Он просил у Бога прощения за этих заблудших душ, а верующих своего прихода — запомнить и воспринять урок на примере тех, кого порочная слабость увела в сторону от добродетели.

Элисия, лорд Тривейн и Питер проводили Луизу на похороны. Элисия не раз возвращалась к мысли, что в это утро надгробное слово могли произносить и над ней.