— Ну, не так уж и глупо — Зрачки его глаз, неотрывно смотревших на нее, расширились и почти слились с радужной оболочкой. Жанна чувствовала, что тонет в их чудесной глубине. — В детстве у меня тоже бывали скверные сны, и тогда приходила бабушка, брала меня на руки и укачивала, пока я снова не засыпал.

И тут Жанна вся напряглась, потому что дон Рауль, улыбнувшись, привлек ее к себе и, подставив вместо подушки твердое, сильное плечо, прикрытое шелком пижамы, принялся укачивать.

— Нет… что вы, прошу вас, — но ее сопротивление с легкостью было подавлено.

— Не будьте дурочкой, я не собираюсь вас соблазнять, — в голосе дона Рауля звучала мягкая насмешка. — Мне-то хорошо известно, что такое — быть отчаянно несчастным, и чем мы моложе, тем труднее переносить это состояние. А теперь расслабьтесь, забудьте, что я мужчина, и думайте только о том, чтобы уснуть и увидеть приятный сон. Принцесса всегда говорила мне: «Вспоминай свою любимую книжку, chico, и тогда в снах ты станешь ее героем и победишь всех драконов».

То была милая, безумная, опасная ночная беседа, вызвавшая у Жанны желание свернуться клубочком на широкой груди этого человека и, забыв весь остальной мир, раствориться в любви к нему. О Боже, что за мысли, что за чувства! Стоило дону Раулю чуточку пожалеть ее, как она уже совершенно потеряла голову. Впрочем, в предрассветный час все кажется странно нереальным и Жанна боялась, что утром жестокая действительность разрушит его очарование.

— Мне кажется, я засыпаю, — слабым голосом произнесла она. — Я очень устала.

— Вот и хорошо, — сохраняя непроницаемое выражение, испанец снова уложил ее на подушки, поправил шелковое покрывало и встал. В мерцающем свете реклам глаза блеснули мягкой улыбкой: — Какая ваша любимая книга, Жанна?

— Сразу и не скажешь — я так много читала, — лукаво улыбнулась в ответ она. — Но, разумеется, не творения Милдред. Пожалуй, книги Скотта Фицджеральда.

— Пытаетесь умничать? — ласково поддел он ее. — Забудьте старые страхи, chica, выбросьте их из головы. Теперь вы под моей опекой, далеко и от приюта и от мадам Нойес. Каким бы человеком я ни был, но все же меня следует опасаться меньше, чем этой тщеславной, суетной, шумливой женщины.

Жанна уютно устроилась, подтянув коленки к животу, — любимая поза ее детства. Хотя в присутствии испанца она и чувствовала себя неуверенно, но он никогда не унижал ее. Дону Раулю доставляло удовольствие высмеивать ее неискушенность и неопытность, однако его, судя по всему, просто бесило, когда она упоминала о своей незначительности. А вдруг он ей снится, и утром она снова увидит недовольное лицо Милдред?.. От этой мысли Жанна вздрогнула, но, подняв ресницы, встретилась взглядом с улыбающимся испанцем.

— Ну что, опять в страхе думали обо мне?

— Нет, нет, — торопливо возразила она. — Я вспомнила Милдред и поняла, как благодарна вам за внимание ко мне. Наверное, я кричала и разбудила вас среди ночи?

— Ничего страшного. Зато вы убедились, что временами я бываю добр, — и он внезапно стал серьезным. — Скажите мне только одно. Едете вы со мной в Эль Амару?

Она кивнула.

— Но все еще немного сомневаетесь, да?

— Разве на то нет причин?

— Может и есть. — Он направился к распахнутым дверям, соединявшим их комнаты. — Но у нас на Востоке говорят: «Пока урожай не созрел — не подсчитывай упавших плодов». То есть, не испытывай ни слепой ненависти, ни слепой любви.

— Послушайте, сеньор, вы же сами говорили, что мне незнакомо чувство любви.