– То есть вы не поверили в историю с грабителем, которого он якобы спугнул? – спросил Томас.

– Сначала поверил. Видите ли, я точно знал, что я не убивал, а других близких у него не было – ни друзей, ни врагов. Но потом я думал об этом деле и пришел к другим выводам. Впрочем, все они чисто умозрительные. У меня нет ни одного доказательства.

– Мы с удовольствием выслушаем ваши умозрительные заключения, – сказала Леонора. – Большинство наших теорий основаны на столь же бездоказательных догадках, а потому мы готовы сложить ваши фантазии с нашими и посмотреть, что получится.

– Раз вы того хотите, – протянул Эндрю. – Но хочу еще раз подчеркнуть, что вряд ли вам удастся доказать мою теорию.

– Так почему же убили Юбенкса? – нетерпеливо спросил Томас.

– Это была старая, как мир, причина.

– Кто-то застукал его в постели с чьей-то женой? Или мужем? – с недоумением переспросил Уокер.

– Нет, – покачал головой Эндрю. – Кто-то решил присвоить результаты его трудов и выдать за свои собственные.

– Не может быть! – воскликнула Леонора. – Украсть его результаты? Буквально?

– А что вас удивляет? – Эндрю закинул ногу на ногу и печально кивал головой. – Научный мир тоже живет по теории Дарвина. Я проверил ваши данные – ведь вы работали в библиотеке Пирси-колледжа, не правда ли? А значит, должны знать об этом не хуже моего.

– Да, конечно. – Леонора нервно поправила очки. – Я знаю, что ученые мужи бывают не слишком щепетильны. Но совершить убийство ради того, чтобы украсть научный труд, – это как-то… я о таком никогда не слышала.

– Спросите любого полицейского, и он вам расскажет, что убивают и за меньшее, – возразил Грейсон. – Но в данном случае речь не идет о публикации в малоизвестном научном журнале, которую прочтут дай Бог два десятка людей и забудут через несколько недель.

Он вдруг замолчал. Леонора и Томас сидели тихо, и через несколько минут Эндрю продолжил:

– В то время в университете лишь два человека в полной мере представляли себе суть и значение работ Себастьяна. Он мне много рассказывал о своих теориях. Я вообще оказался идеальным слушателем: с одной стороны, я кое-что понимал, но Себастьян мог пребывать в спокойной уверенности, что я не стану красть его идеи.

– Почему? – спросил Томас.

– Я всегда работал на кафедре программирования, и это было моим делом. Вообще я в большей степени инженер, чем математик. У меня мозги устроены по-другому. И даже имей я неограниченный доступ к его записям – чего, кстати, не было, – мне никогда не удалось бы овладеть темой настолько, чтобы выдать его разработки за свои собственные.

– Но кто-то другой имел доступ к его бумагам и лучше владел предметом? – мягко спросила Леонора.

Эндрю помолчал, глядя на качающуюся у причала яхту.

– На карту было поставлено очень многое, – сказал он наконец. – Повторяю, речь шла не о статье по какому-то незначительному вопросу. Труды Себастьяна открывали дорогу к славе, деньгам… фактически к тому, чтобы обессмертить свое имя. На математическом факультете был в то время довольно молодой и очень амбициозный профессор, который обладал достаточной мерой таланта, чтобы верно оценить потенциал работ Себастьяна. Какое-то время они были коллегами, даже дружили… А потом поссорились, и Себастьян перестал ему доверять.