|
Коллеги обвинили авторов в попытке подлизаться к президенту — его великий дядя произносил в пьесе речи о демократии, о которых ни один историк не слыхивал. Если вспомнить увещевания, с которыми Дюма обращался к президенту, то была попытка не подлизаться, а умолить не делать плохого, в точности как Жильбер, ставший лейб-медиком Людовика и пытающийся на него влиять. «Никогда еще у короля не было столько советчиков; каждый высказывал свое мнение вслух, на людях. Самые умеренные говорили: „Все очень просто“. Нетрудно заметить, что эту формулировку у нас употребляют, как правило, именно тогда, когда все очень сложно.
— Все очень просто, — говорили эти мудрецы, — для начала следует получить от Национального собрания санкцию, в которой оно нам, конечно, не откажет… Собрание объявит четко и ясно, что бунт — преступление, что народу негоже браться за оружие и проливать кровь, если у него есть депутаты, способные поведать королю обо всех его невзгодах, и король, способный вынести справедливый приговор. Вооруженный декларацией Национального собрания, полученной без большого труда, король не преминет по-отечески, то есть сурово, наказать парижан. Тогда тучи рассеются… и все пойдет, как шло от века». В других кружках говорились иные речи, ораторы — они «принадлежали, бесспорно, к высшему сословию, и их белые руки и изысканные манеры выдавали то, что призвано было скрыть простонародное платье», — призывали: «— Народ! Узнай правду! Тебе толкуют о политических и социальных правах, но стал ли ты счастливее с тех пор, как получил право выдвигать депутатов и благодаря их посредничеству участвовать в голосовании?.. Тебе нужны не фразы и максимы, изложенные на бумаге, тебе нужен хлеб… Кто даст тебе все это? Король решительный, умный, великодушный!» Продолжаются беспорядки, Жильбер уговаривает короля что-нибудь делать, но тот уверен, что все нормально: побесятся и перестанут. Куда хуже его жена — не «мученица», как в «Ожерелье», а «властительница, в чьем сердце нежное и животворящее чувство любви потеснилось, дабы уступить место желчи — яду, который проник в ее кровь, потек по ее жилам». «— Сердце у народа не злое, — продолжала Мария Антуанетта, — он просто сбился с пути. Он ненавидит нас оттого, что нас не знает; позволим же ему познакомиться с нами поближе… король накажет виновных, но по-отечески. — Однако, — робко возразила принцесса де Ламбаль, — прежде чем решать, должны ли мы покарать народ, следовало бы, мне кажется, выяснить, способны ли мы с ним справиться. Истина, сорвавшаяся с этих благородных уст, была встречена всеобщим криком осуждения. — Способны ли мы с ним справиться?! Да ведь у нас есть швейцарцы!» Король говорит королеве, что «народ прав», а вообще ему не хочется об этом думать — аппетит портится. «— Сколько глупостей я натворил, сударыня, позволяя делать глупости другим. Я содействовал гонениям на философов, экономистов, ученых, писателей. Ах, боже мой! Ведь эти люди ничего не просили, кроме позволения любить меня. — Да, да, я знаю, как вы рассуждаете, — сказала Мария Антуанетта, — вы человек осторожный, вы боитесь народа, как пес боится хозяина. — Нет, как хозяин боится пса; быть уверенным, что собака вас не тронет, — не пустяк». Толпа продолжает убивать чиновников, Бийо, не выдержав, пытается заступиться, его не слушают, Жильбер хочет опять удрать в Америку, но Бийо велит остаться в Париже, «чтобы помешать злу». Октябрь 1789 года, толпа грозит штурмом Версаля, королева отвергает помощь Лафайета, король уговаривает себя, что все пустяки. |
