|
В те времена научная и литературная «тусовки» еще не были разделены, «вращались» все вместе, и в светском обществе зоолог мог быть не меньшей знаменитостью, чем актер; Александр познакомился с эволюционистом Жофруа Сент-Илером (существует история о том, как они спорили об анатомии кита и Дюма оказался прав; впрочем, рассказал ее Анри Блаз де Бюри, любящий фантазировать), с юным химиком и композитором Анри де Руозом, для опер которого потом будет писать либретто («Ждать и бежать», 1830; «Лара», 1835; «Римские разбойники», 1836; «Вендетта», 1839) и который, по мнению литературоведов, станет прототипом Калиостро из цикла «Записки врача». В начале мая Александр гостил у сестры в Шартре, потом поехал к морю, которого еще не видел, — в Нант, чей порт Сен-Назер расположен в месте впадения Луары в Бискайский залив Атлантического океана, а затем на судне «Полина» в город Пембеф. Биографы считают, что он в мемуарах ошибся, а плавал на самом деле в 1830-м, так как именно тогда опубликовал стихотворение «На борту „Полины“»; однако сохранилась рукопись этого стихотворения под названием «Отплытие», где рукой автора помечено: «10 мая 1829». В сущности, не важно, когда состоялась эта поездка, их могло быть и две, но нам еще встретятся эпизоды, когда хронология Дюма и его биографов не совпадут, и это будет принципиально; не факт, что правы всегда окажутся биографы.
В Париж он вернулся взвинченным, в плохом настроении; к этому периоду относят письмо к Мелани, непохожее на предыдущие, потому что писано не по шаблону, а от души: «Я один на свете!.. Не на кого опереться, не у кого просить помощи! Как все ужасно, ужасно, не только со мной самим, но и с моей матерью и моим сыном… Я покинут и одинок, и не только я сам, но одиноки и брошены мною и мама и сын… Все, что счастье для других, — мучение для меня… Моя мать меня терзает, сын ничем не может помочь. Есть сестра, но ее все равно что нет. И если еще ты меня попрекаешь, вместо того чтобы утешить, — господи, что же мне делать? Жить одному, бросить мать, сына, родину и жить в изгнании, как какой-нибудь бастард безродный?» Тут, вероятно, сошлось много факторов: в житейском плане он был по-прежнему не устроен; с сестрой, очевидно, поругался; все от него чего-то требовали; когда первый интерес к нему схлынул, оказалось, что никому он не нужен. «Генрих» шел хорошо, но после 35-го представления Марс попросилась на все лето в отпуск, ее не пустили, она стала нарочно плохо играть; актеры, не имеющие ролей в пьесе, как казалось Дюма, его ненавидели и злорадствовали, когда на спектакль приходило меньше людей, чем в прошлый раз. И деньги разлетелись. Он отправил Орлеанскому несколько униженных писем и с 20 июня был назначен помощником библиотекаря: ранее эту синекуру получили Делавинь и историк Жан Вату. Оклад всего 100 франков в месяц, зато место в самый раз: ничего не делай (библиотека герцога и так была в образцовом порядке) и работай с книгами для своих нужд. У Орлеанского был старший сын Фердинанд, девятнадцати лет, первокурсник гуманитарного коллежа Генриха IV (потом он еще окончит Политехнический), — мальчик дружелюбный, открытый, обаятельный, рисовал, писал стихи. В библиотеке он часто бывал, со стариками не сошелся, а тут новичок, молодой и уже знаменитый. Рассказы о несуществующих «страстях» и «приключениях» Дюма «добавили любопытства у ребенка, еще только становящегося мужчиной и любящего искусство»: «Он воспринимал меня если не как ровесника, то, по крайней мере, не дряхлого старца, и, когда только мог, приходил болтать со мной». Забалтывались так, что Орлеанский отправлял слугу на поиски сына, и юноша «робко просил: „Не говорите, что я был тут…“». Это один из немногих мужчин, которого можно назвать другом Дюма (приятелей-то полно), возможно, самый близкий друг. |
