Дюма на похоронах был в сложном положении: его знакомые называли Жирардена убийцей, с другой стороны — Каррель первый начал и с ним отношения давно испортились. «Век» сообщил, что Дюма расторг договор с «Прессой». Но он этого не сделал. Среди бесчисленных его статей в «Прессе» была анонимная серия с 12 по 25 августа 1836 года (авторство установили только в XX веке) — «Письма с Капри» о злоключениях в Италии: некто Эдмон проехал по маршруту Дюма, претерпел аресты и депортации и осел на Капри, откуда якобы слал ядовитые заметки о династии неаполитанских Бурбонов: «Фердинанд II… вступил на престол без природного гения, без опыта, без образования, взял скипетр, как дитя погремушку…» 22 августа пало правительство Тьера: в 1833-м умер испанский король Фердинанд VII, по завещанию трон достался его дочери, его брат Дон Карлос поднял восстание, Тьер требовал помочь королеве и усилить влияние Франции, Луи Филипп, не желавший ввязываться в международные конфликты, отправил его в отставку, и премьером стал Луи Моле, человек бесцветный и молча делавший то, что велел король; наступила совсем беспросветная скука… 31 августа в «Варьете» премьера «Кина», успех оглушительный, автор воспрянул духом. Вообще, кажется, все у него наладилось, есть постоянная работа в «Прессе», он созрел для нормальной семьи и с согласия Иды забрал у кормилицы свою дочь (ее матери было наплевать); девочка к мачехе привязалась.

В сентябре новое знакомство с умной женщиной и опять — мимо. «Графиня Даш» — Габриель Анна де Куртира, разорившаяся вдова маркиза Пуалуде Сен-Мар (1804–1872), образованная женщина, хороший психолог, автор мемуаров «Портреты современников» (1864); об Иде она говорила, что, если бы у той были мозги, она бы создала Дюма нормальную семейную жизнь, но «она любила только себя». (Это неверно, падчерицу-то Ида полюбила.) О Дюма: «На него можно досадовать только издали… стараешься не поддаваться его обаянию, почти боишься его — до такой степени оно смахивает на тиранию… Он в одно и то же время искренен и скрытен. Он не фальшив, он лжет, подчас и не замечая этого…. Дюма искренне восхищается другими: когда заходит речь о Гюго, он оживляется, он счастлив, превознося Гюго… И это не наиграно — это правда. Он себя ставит в первый ряд, но хочет, чтобы и Гюго стоял бок о бок с ним… Он отзывчив к чужому страданию и в отличие от большинства из нас не убегает от этого зрелища. Он поддерживал многолетние отношения со скучнейшими людьми, потому что они в этом нуждались. Когда его друзьям было плохо, он бегал по Парижу с утра до ночи (даже если этого не требовалось), он проводил ночи у постели, заботился о них, переносил их, менял им простыни, и было не редкостью видеть его двое суток не спавшим, потому что он провел их рядом с больным…»

Тут наверняка сказывались его интерес к болезням и желание быть в центре событий, но вообще он был жалостлив и писал об этом не без иронии. «Болтовня», 1860 год: «Я люблю людей, у которых были несчастья, и еще больше тех, у кого они есть. Те, что пережили несчастья и снова счастливы, имеют много друзей помимо меня и могут без меня обойтись. Но те, что еще несчастны, нуждаются в любви и, быть может, еще более нуждаются в том, чтобы любить. Мне кажется, для меня это вопрос не расчета, а темперамента. Я испытываю необычную жалость к слабому, несказанную любовь к тому, кому плохо. Я пытаюсь успокаивать любую душу, которая плачет… Я принадлежу к тому классу дураков, которые никому не могут отказать». Похвастался? Но его отзывчивость подтверждали все знакомые. Удивительно, что такой человек не мог стать хорошим отцом: повзрослев, он разучился находить общий язык с детьми и ни разу не пытался поговорить со страдавшим и ненавидевшим его сыном.